Майский жук

                    Джуён торопится, спешит, задыхается, запинается обо что-то и продолжает бежать. Трава шуршит, цепляется за его голые ноги в поношенных кроссовках и достаёт почти до колен: он не видит, куда делает следующий шаг, и вся дорога его — вереница таящейся неожиданности. Раз, и он взбирается на какую-то возвышенность, а может и просто камень, два — проваливается, падает почти, и мелкие сухие кустарники раздражённо царапают голень.              Три.              Наступает в муравейник.                     Пугается, отпрыгивает, но сбивается со своего пути лишь на мгновение, прежде чем продолжить: зацепившиеся муравьи суматохой разбегаются по коже, но их сбивает трава, да и сам Джуён по ходу бега успевает пугливо стряхивать насекомых рукой. Один всё-таки кусается.              Больно.              Джуён ойкает, прихлопывает муравья, а когда наконец видит свою цель, какой-то укус становится уже не важным.              Хоть бы не улетел, хоть бы был ещё там...              Лёгкие горят, ноги ноют, и Джуён чувствует, что дыхание сбивается: хватает ртом воздух, и горло жжёт, а ещё лицо красное. Он стремительно почти что скатывается со склона холма, запинаясь о собственную ногу, и приземляется ободранными коленками на траву. Та истекает соком, примятая и поверженная, оставляя в воздухе сочный запах маркой зелёной крови.              Из-за падения хочется разныться совсем чуть-чуть, но смысла уже нет — он пришёл.              Джуён с шумом выдыхает, пытаясь перевести дух, когда подползает ближе к краю раскинувшегося на границе леса скромного водоёма, больше напоминающего болото. Пахнет здесь резко застоялой водой, а рогоз на ветру кивает своими макушками в приветствии.              Он касается плоского, впечатанного в землю булыжника, нагретого солнцем, и, напрягаясь, чуть сдвигает его в сторону. Расслабляется: на месте.              Джуён осторожно накрывает жука ладонями, чтобы тот точно никуда не делся. Заключает в разгорячённую ловушку и подносит руки ближе, в щель меж пальцев заглядывая в темноту к жуку. Видно плохо и мало. Приходится раскрыть ладони, но, несмотря на опасения Джуёна, жук не спешит никуда улететь. Наоборот, он застыл, замер, как и не живой вовсе.              Джуён осторожно касается его пальцем, поглаживая плотный изумрудный панцирь — вдруг и вправду умер? — но жук просыпается, приходит в себя, взлетая лениво, и тут же запутываясь в волосах. Крылья гудяще трепещут при попытках выбраться, и Джуён, пугаясь, сам вытаскивает его, снова несильно зажимая в ладони. Майский жук ползает по его пышущей жаром коже, щекотно перебирая лапками, и это противно — совсем чуть-чуть.              Страшно, сердце боязливо тюкает под рёбрами, когда Джуён подносит сомкнутые ладони близко-близко к губам, приоткрывая их и неловко-торопливо запихивая жука в рот. Лапки ничего не понимающего насекомого бессмысленно покалывают язык лишь секунду, прежде чем Джуён, стараясь не задумываться, зажимает жука меж ряда зубов и сжимает челюсть. Раздаётся хруст — кажется будто где-то в его голове, но он продолжает осторожно прожёвывать, когда в глазах вдруг начинаёт щипать горячей влагой и всё мутнеет. Джуён отчаянно думает о том, что майский жук не виноват, о том, что ему больно, страшно быть съеденным. Жука хочется выплюнуть обратно, извиниться, повернуть всё вспять, но отступать уже поздно.              Джуён проглатывает вязкую, царапающую горло кашицу, и всхлипывает, падая на траву и растирая горячие слёзы по лицу. Щёки нагреваются, глаза краснеют и влажно-влажно блестят.              Ему жалко майского жука. Очень-очень жалко и больно за него. Джуёну кажется, будто он чувствует бесполезные попытки, трепетанье крыльев и щекотливые движения лапок где-то в горле и вниз по пищеводу уже в самом желудке, откуда жуку точно не выбраться.              Джуён касается живота и в кулаке стискивает футболку, заливаясь слезами и всё пытаясь успокоиться, но получается плохо. Он думает о том, что зря, зря поверил этим словам про редкого изумрудного майского жука, про удачу. Зря вообще слушал своих друзей, ведь придя домой, глотая и смаргивая слёзы, получил только насмешливое              «повёлся».       

***

      Впервые Джуёна называют странным в четвёртом классе. Джуён просто приносит в класс лягушку, чтобы всем показать, но на него вдруг вешают красноречивый ярлык — «противный».              — Лучше бы котёнка принёс, — заявляет его соседка по парте.              Некоторые называют Джуёна даже жестоким и злым, кто-то из других мальчиков, смеясь, пытается отобрать лягушку, и Джуён, испугавшись, сбегает из класса.              Лягушка в его руке холодная и немного влажная, бьётся о сомкнутые пальцы, пытается выпрыгнуть из плена. Джуён ей тихо обещает свободу и выпускает рядом с туалетами, потому что охранник ругается, заметив, что он пытается выскользнуть из школы за пару минут до урока. Лягушка тут же начинает убираться куда подальше, звенит звонок и из уборной невовремя выскальзывает группка старшеклассниц. Они сначала ничего не замечают, пока одна не начинает визжать при виде лягушки. Сбегают несколько учителей и уборщица, подходят другие ученики, и Джуён пытается протолкнуться ближе к центру, чтобы с беспокойством увидеть, что произошло.              Морщась, охранник поднимает за лапку лягушку. Расслабленно повисшую, грустную. Бездыханную. Джуён вдруг начинает плакать: ему до щемящей искренности больно видеть смерть и страдания всего живого и беззащитного, поэтому он убегает в мужской туалет. Но его видели. Видели все.              Новое прозвище звонко цепляется, ударяется ему в спину, тут и там залетает в уши и копошится в нерасчёсанных волосах. Теперь все в классе знают, что Джуён плакса, и время от времени вспоминают об этом со смешками.              Хочется выть, рвать и метать, даже плакать, но Джуён теперь знает, что это — стыдно, детски и вообще нельзя. Строгое-престрогое табу. Поэтому он неумело отталкивает от себя и дерётся с одноклассниками, которые обижают котят в коробке.              Плакса меняется на хулигана: Джуён, кажется, сам не успевает за круговертью образов, навешанных им от ближайшего окружения.              В последней четверти от него прилюдно отсаживается соседка по парте, и чтобы посреди класса не зияла пустота, учительница пересаживает Джуёна одного в самый конец ряда — в классе нечётное число учеников. Остальным удобно: Джуён странный, противный, плакса и последний хулиган. С Джуёном же общаться глупо, незачем и опасно: ничего интересного он сказать не может, так ещё и драку затеет.              На последней парте в одиночку списывать не у кого, даже подглянуть хоть разочек, поэтому оценки Джуёна падают, что ещё раз подтверждает истинность его хулиганской натуры.              А Джуёну обидно до жути, одиноко, грустно, сердито — в нём слишком много чувств, и всё это смешивается во что-то неразборчиво отвратительное. Джуён мечтает, чтобы в следующем году в класс пришёл новенький — их будет чётное количество, его посадят с кем-нибудь, и тогда...              Тогда у Джуёна, возможно, будет друг. Он тайно мечтает о нём, но это — большой секрет.              Он даже почти привыкает проводить время один и развлекать себя сам: в одиночку лазить по крышам гаражей, считать голубей и жёлтые машины. Зимой пытаться с этих самых гаражей делать сальто и каждый раз падать спиной в сугроб. Тащить домой всех бездомных кошек и щенков, чтобы получать усталый вздох мамы и бабушки. Папа решает, что Джуён просто мается от скуки и дарит ему свою гитару на Новый год — старенькую, лак немного сошёл по краям, но видна бережная забота. Гитара настроена, струны поменяны и в отличном состоянии, и именно на ней Джуён берёт свои первые аккорды, горланя песни, услышанные по радио.              Родители решают, что у Джуёна талант, и отдают в музыкальную школу — свободного времени становится гораздо меньше и песни распевает он уже там, но только те, которые надо на очередной конкурс.                     Из одноклассников Джуёна в музыкальную школу ходят ещё две девочки, поэтому мальчики опять начинают чуть хихикать над ним. Ну потому что не мужское это дело — обучаться музыке. Лучше бы ходил на рыбалку или гонял мячик во дворе. А Джуён гоняет, только делает это как всегда один.              В пятом классе мольбы его оказываются услышанными — появляется новенький. Тёмные волосы и узкий разрез глаз, круглое лицо. Ким Чонсу кто-то дразнит узкоглазым, и это подхватывает половина класса, обращаясь к нему так возможно даже и не со зла, а просто потому что необычное слово прилипло к языку.              Так же быстро прозвище и отлипает, потому что Чонсу не особо реагирует на него. Он очень тихий, аккуратный, старательный и с красивым почерком. Джуён знает это, потому что Чонсу посадили с ним на единственное свободное место. Джуён хотел бы стать для Чонсу первым другом в этом классе, пока это не сдалал никто другой, но он сам боится и стесняется, поэтому они в основном на уроках и правда молчат и прилежно слушают учителя.              А потом Джуён встречает Чонсу и в музыкалке: поёт тот гораздо громче и чаще, чем разговаривает на переменах.              Голос Чонсу высокий, чистый и будто бы правильный. Будто бы все другие голоса в этом мире были не настолько правильными, насколько был голос Чонсу. Джуён в перерывах между занятиями по гитаре и вокалу, пробирается к кабинету пианино, и слышит как мелодия переливается вместе с голосом, сливаясь в единое прекрасное и совершенное — Чонсу пианист.              Иногда, стоя под окнами музыкальной школы, и в очередной раз раздумывая, стоит ли туда идти, Джуён может уловить звуки фортепиано и правильный голос Чонсу. Ему нравится вот так стоять под окнами и внимать чужой музыке, однако рано или поздно кто-то из знакомых преподавателей замечает его и начинает ругаться. Приходится всё-таки зайти.              Так проходит первая половина сентября: они сидят за одной партой и молчат, почти не разговаривая ни друг с другом, ни с остальным классом, а в музыкалке Джуён зависает у кабинета фортепиано, сидя прямо так на полу (его ругают уборщицы и преподаватели за это).              А потом наступает день рождения Джуёна.              Мама утром перед школой вручает ему мешок с конфетами, чтобы раздать ребятам в классе, и говорит, что Джуён не может прогуливать сегодня даже в честь праздника. Джуён уныло плетётся на занятия, но конфеты решает не раздаривать. Дарит только нескольким любимым учителям, а половину съедает сам тайно в туалете — если кто увидит его шуршащим фантиками, то непременно либо отберёт, либо разболтает тому, кто точно отберёт.              Джуён решает, что день рождения его выходит каким-то глупым, потому что сразу после школы ему приходится идти на занятия по сольфеджио и гитаре. Он тащится с гитарой за спиной по улице и грустно подъедает конфеты, которых осталось не так много. Узнай мама, неприменно отругает его.              Приходит с опозданием на пару минут, но всё равно не торопится. Они сегодня пишут проверочную. Джуён не готовился, но ему повезло иметь идеальный слух. Некоторые завидуют, а ему, по правде, от этого слуха ни горячо, ни холодно.              По окончанию задания он не думает над проверкой ответов и быстро сдаёт свой листок, отпросившись в туалет (чтобы прикончить оставшиеся конфеты, очевидно). Несмотря на то, что занятия в самом разгаре, в уборной оказывается ещё кто-то. Тихонько зайдя, Джуён слышит какие-то странные звуки, а потом взгляд падает на Чонсу, склонившегося над дальней раковиной. Тот с каким-то остервенением умывает лицо, шёркает глаза и постоянно шмыгает. Джуёну кажется это странным, но он не показывает виду, и занимает соседнюю от Чонсу раковину, всё равно с робким любопыством скашивая взгляд. Он почти неподозрительно притворяется, что тщательно и долго моет руки.              Чонсу не выдерживает и перестаёт умываться, выключая кран и взглянув на Джуёна. Джуён тут же замирает: чужое лицо красное, глаза влажно блестят, губы подрагивают, а нос всё шмыгает и шмыгает.              Чонсу плачет. Чонсу правда-правда в самом деле плачет. И при этом он мальчик.              Это значит, что Джуён такой не один. Значит, что Чонсу тоже странный-противный-плакса, поэтому им нужно держаться вместе. Это уж точно.              Но Джуён совсем не знает как об этом сказать, поэтому только растерянно спрашивает:              — Ты чего?              Чонсу опускает взгляд в пол и опять шмыгает.              — У меня просто... Аллергия.              — На пианино? — Джуён окончательно сбивается с толку.              — Ну почти... — Чонсу уклончиво ведёт плечом и слегка вздрагивает, когда Джуён протягивает ему руку, а на раскрытой ладони — конфета в хрустящей, весёлой обёртке. — Зачем? — настороженно.              — У меня сегодня день рождения.              — С днём рождения, — поздравляет Чонсу и пытается улыбнуться. А потом всё же берёт конфету: — Спасибо.              Он аккуратно избавляется от обёртки и осторожно разжёвывает, а потом чуть расслабляется и перестаёт быть таким грустным. Джуён достаёт из кармана ещё одну конфету и тоже ест. Снова предлагает Чонсу. Тот не отказывается.              Так они и стоят в туалете у раковин: жуются липнущими к зубам конфетами и осторожно поглядывают друг на друга. Чонсу всё ещё шмыгает и трёт нос, часто моргая, а Джуён от растерянности ковыряет коросту от комаринного укуса на руке.              Он с неловкостью говорит:              — Давай дружить?              И Чонсу соглашается.              Как хорошо, что они оба уже сидят за одной партой, как и полагается самым лучшим на свете друзьям.              Вечером Джуён возвращается с почти пустым мешком конфет, говорит, что некоторые ребята из его класса заболели. Мама с бабушкой охают, но оставшиеся сладости выпивают за чаем с удовольствием. Джуён сидит с ними на табуретке, болтая ногами, потому что не достаёт до пола, и дует на горячий-горячий чай, пока бабушка переключает каналы, остановившись на каком-то о здоровье. Улыбающаяся тётенка с экрана вещает, что мёд в сто раз калорийнее сахара. Бабушка тихо ругается и переключает программу на новостной канал. Там идёт реклама и Джуён отвлекается от коробки телевизора, объявляя:              — Я сегодня завёл друга.              — Правда? — Мама мягко улыбается: — И как его зовут?              — Чонсу. Он из нашего класса.              — А, это тот новый мальчик. Ты ведь угостил Чонсу конфетой, да?              — Ага, — он отхлёбывает чай, и про себя прибавляет, что конфет было несколько.              Бабушка вступает в их разговор:              — Он наверное и согласился с тобой дружить только из-за конфет.              Мама цыкает на неё, а Джуён начинает хмуриться.              — Не обращай внимания, бабушка шутит.              — Это не шутки, а правда жизни.              Джуён понимает, что начинается привычный спор на какие-то полупонятные темы о взрослой жизни, и тянется к вазочке с печеньем, пока на него никто не обращает внимания. Лишь когда кружка с чаем пустеет, он наконец спрашивает:              — А когда придёт папа с подарком?              Мама бросает взгляд на часы:              — Когда ты уже будешь в кровати. Давай, доедай и иди делать домашку.              Джуён уныло утыкается взглядом в дно кружки и выдаёт:              — Нам ничего не задали.              — Как это вам могут ничего не задавать? — бабушка удивляется.                     — Даже математику? — уточняет мама.              Приходится сознаться, потому что Джуён не умеет врать:              — Ну, есть один номер...       

***

      На тот день рождения папа дарит ему машинку на радиоуправлении — красивую, в цветастой коробке, пахнущей новизной. Джуён целует папу в щетинисто-колючую щёку и умоляет, чтобы мама пока не загоняла его в кровать. Он возится с машинкой почти до полуночи и так и засыпает вместе с ней на ковре, наутро обнаружив себя в кровати — папа во сне переложил.              В школе Джуён с нетерпением дожидается прихода Чонсу: они ведь теперь друзья.              Первым математика, но это неважно, и Джуён шепчет своему нынешнему соседу на ухо:              — У тебя есть сегодня занятия в музыкалке?              — Нет, — Чонсу мотает головой, тоже понижая голос и поглядывая с опаской на учителя.              — У меня тоже. Хочешь ко мне в гости после школы?              — Давай, — согласие Чонсу наполовину тонет в окрике учителя математики: их тайные переговоры заметили. Чонсу в наказание вызывают к доске решать задачу. Он краснеет, часто-часто моргает и стоит молча с мелом, опустив голову. Джуён злится на учителя: зачем быть таким жестоким к Чонсу, зная, что с математикой у него не очень?!              После уроков Чонсу отзванивается родителям, что он идёт в гости к другу, а Джуён тащит его к себе: оказывается, они живут в соседних дворах              Дома у Джуёна из взрослых только бабушка, остальные на работе. Она готовит им чай и развлекает разговорами, расспрашивает Чонсу про его учёбу и семью. Потом Джуён наконец забирает Чонсу из цепких рук бабушки и уводит в свою комнату показывать машинку на радиоуправлении. Ещё час они играют с ней, потом Джуён хвастается своей коллекцией камней, которые он натаскал с детской площадки и редких поездок на море — большие почти треугольные булыжники и гладкие камушки, которые, кажется, всё ещё хранили солнечное тепло.              Чонсу ближе к вечеру вызванивают родители и напоминают о сестре. Чонсу очень смущается, ойкает и начинает собираться, извиняясь:              — Мне надо разогреть обед сестре и сделать с ней домашку.              — А сколько твоей сестре? — из праздного любопытства уточняет Джуён, неловко топчась у порога.              — Одиннадцать, она в четвёртом классе.              — Да ну! Мне только вчера одиннадцать исполнилось, но я в пятом! А тебе тогда сколько? — он округляет глаза.              — Мне с июля двенадцать. Мы оба в школу поздно пошли, — Чонсу потирает плечо и как будто бы извиняется за свой возраст.              Джуён охает:              — Тебе получается следующим летом уже тринадцать будет? Такой старый!              Они хихикают, а потом Чонсу всё же уходит. Джуён находит бабушку в гостиной и спрашивает:              — Как тебе Чонсу?              — Хороший мальчик, очень послушный и воспитанный. Тебе этого иногда не хватает.              Джуён начинает ныть, но бабушка только смеётся и суёт ему в руку припасённую сосательную конфетку. Джуён пытается разгрызть её на зубах и ощущает, как по языку расплывается вкус арбуза.              Химозное напоминание о прошедшем лете.              На ум вдруг приходит хрустящий меж зубов майский жук два года назад, и Джуён чуть хмурится.              Ему не нравится думать о майских жуках, их вкусе и поедании.              Думать о том дне вообще — больно и неприятно. Но ночами... Ночами перед сном Джуён всё равно вспоминает скребущие по языку лапки и ему кажется, что жук не умер и до сих пор живёт в его желудке.              Что жук не один, а их там целая стая с изумрудными твёрдыми панцырями.              И они летают и щекотят Джуёну желудок в самые неожиданные моменты — например, каждый раз, когда он видит Чонсу.              Чонсу...       

***

      Зимой Джуён тянет Чонсу прыгать с гаражей и радостный визг наполняет узкие улочки дворов, а потом какой-то ворчиливый дед гонит их с крыш метлой.              Летом они в заброшке: теряются там, почти пытаются выломать дверь в подвал, но с визгом выбегают оттуда. Родители ругаются и гонят их домой. Одиночество теперь — это не про Джуёна: Джуён он вцепляется в Чонсу мёртвой хваткой. Они неразлучны, почти срослись друг с другом, упиваясь собственным общением, и Чонсу потихоньку оттаивает, даёт Джуёну понять, что ему тоже — очень нравится так дружить.              Они вместе прячутся от взгляда учителя по математике, мечтают вырасти крутыми старшеклассниками и возможно чуть позже основать свою группу как Ранетки. В классе Джуёна до сих пор не понимают одноклассники, а учителя считают хулиганом, но теперь, когда рядом есть Чонсу, на это становится всё равно.              Они вместе ходят в музыкалку: Джуён так же не спешит на уроки сольфеджио, засиживается на полу у класса фортепиано, откуда его гонят швабрами уборщицы, и выходит в туалет просто прогуляться. В этом плане Чонсу полная его противоположность: Чонсу всегда приходит во время прилежно одетый и с аккуратно подстриженными ногтями, почти все в музыкальной школе его обожают, но даже несмотря на это Джуён всё равно время от времени застаёт его в туалете с красными глазами. Уроки пианино для Чонсу... Это не так уж и просто, особенно с учительницей, прослывшей каргой на всю музыкалку. Джуён бы хотел как-то помочь, но боится, растерян, не знает, что сделать, и поэтому просто шутит глупые шутки и угощает сосательными конфетами, завалявшимися на дне карманов. Чонсу только улыбается — его устраивает такая поддержка.              Тем их первым совместным летом Джуён долго думает над подарком на день рождения Чонсу. Он ненавидит это — каждая вещь не такая, не то, не на подарок. Джуён почти ревёт, сидя у подъезда, а потом к его ногам прибивается котёнок.              — Ты чей? — спрашивает Джуён его и тянет руку. Котёнок мяукает и чуть отступает, но не уходит.              «Ничейный», — понимает Джуён и шмыгает носом. Бездомные животные обычно приводят его в слёзы, а Чонсу их всех искренне любит: подкармливает у подъезда, наглаживает короткую шерсть. Чонсу улыбается в окружении ласково-пугливых бездомных котов, и руки его пахнут сухим кормом со вкусом курицы. Джуён как-то пробовал — ему не очень понравилось.              Но сейчас это не главное, потому что в голову приходит хорошая мысль.              Он подхватывает котёнка на руки и осторожно гладит: спустя минуту раздаётся тихое-тихое мурчание. Котёнок вибрирует ответной лаской своим крохотным тельцем. Джуён шепчет ему на ухо:              — Хочешь себе хозяина? Он хороший, вы друг друга точно полюбите.              Джуён тащит котёнка к себе домой, где на него цыкает бабушка, а мама вечером приходит в ужас, но быстро успокаивается.              — Ты сам за ним следить будешь, — говорит она со вздохом и подпирает ладонью подбородок, сидя за маленьким кухонным столом.              — Я его подарю Чонсу, — Джуён даже немного обижается, прижимает тёплое, мягкое, маленькое к груди.              Бабушка рядом с чайником хмыкает:              — Ты думаешь родители Чонсу обрадуются?              — Если они не разрешат, то... — он теряется лишь на секунду, — то оставим его у себя. Можно? — взгляд на маму.              Она тяжело-претяжело вздыхает, но кивает.       

***

      Джуён в конце июня впервые приходит к Чонсу в гости на ночёвку. С собой у него маленький рюказак: там вещи и пушистый подарок. Джуён пытается произвести хорошее впечатление на родителей Чонсу, он знает, что его мама работаёт врачом, а папа — инженер. За спинами родителей прячется девочка, чуть ниже самого Джуёна — Юджин, сестра Чонсу. Она такая же, как и брат: с узким разрезом кошачьих глаз и круглым лицом. Джуён вообще девочек опасается, поэтому взгляд отводит.                     В квартире у семьи Чонсу всё немного по-другому: мебель новее, комнат больше, и они просторнее. Джуён озирается с любопытством, но решает не отвлекаться от главного:              — А можно я подарок прямо сейчас подарю? — и опускает рюкзак на пол, потянув за собачку — на ковёр выскакивает немного испуганный рыжий котёнок. Родители ахают, Юджин что-то радостно щебечет, а Чонсу теряется, прежде чем погладить пушистый комочек.              — Джуён, это... Так неожиданно, — бормочет мама Чонсу, и Джуён пытается встать на защиту:              — Он не блохастый и пушистый.              Всё то время, что они пьют чай с тортом на кухне, родители Чонсу переглядываются и шепчутся, прежде чем наконец разрешают оставить котёнка. Чонсу с Джуёном радостно кричат.              Той ночью они оба лежат на тонких матрасах на полу, простынь от одеяла сбилась в ногах. Чонсу мог бы переночевать на своей кровати, но попросился спать сегодня вместе с Джуёном. За стенкой в соседней комнате родители уже легли спать. Жарко. Окно открыто, но духота не сходит. Комар с жужжанием где-то кружит на головой и садится на щёку. Джуён убивает его со шлепком — на ладони остаётся пару капель крови, а укус начинает краснеть и чесаться. Противно.              Персик вытягивается рядом с Джуёном — Чонсу долго думал над кличкой, а потом сказал, что ему всегда нравились персики. Чонсу смешной — Джуён бы назвал кота Люком или Джастином: каким-нибудь из своих любимых певцов.              Джуёну никак не спится на новом месте: он ворочается, вздыхает и расчёсывает до крови комаринный укус, шуршит простынями.              — Чонсу, — тянет он шёпотом, — Чонсу, ты спишь?              — Нет, — признаётся Чонсу и открывает глаза: они сталкиваются взглядами в ночном полумраке комнаты. Лунный свет отблеском ложится на их тёмные волосы, отливает полосами серебра. Джуён полностью скидывает с себя одеяло, потому что душно, и радуется, что не ему одному не спится.              — А помнишь, как ты сьел шпаргалку, чтобы тебя не спалил учитель математики? — выдаёт Джуён, и Чонсу начинает смущённо моргать:              — Ты это к чему?              — Просто так, вспомнилось, — Джуён вздыхает и переворачивается на спину, сложив руки на горячий в духоте живот. Ему хочется пристать к Чонсу с разговором, но никакая тема не ложится на язык.              Тишина в комнате настолько всепоглащающая, что Джуён улавливает ритмичное, строгое тиканье часов на кухне и тихий-тихий храп отца Чонсу за стенкой.              Сам Чонсу вдруг нарушает тишину:              — Помнишь, мы залезли в чей-то сад и наелись диких яблок, а он оказался не заброшенным?              — Ага, у меня потом живот болел целый день.              — А как мы хоронили мёртвых крыс, и ты боялся и думал, что они живые?              Джуён хмурится:              — Не было такого! Мы не стали их хоронить!              Он переворачивается на бок, чтобы взглянуть в лицо Чонсу. Тот шумно выдыхает:              — А я хотел. Ну, похоронить.              — Мне кажется их кошки съели.              — Если так, то ладно, — Чонсу смиряется и натягивает одеяло до подбородка, хотя в комнате жарко.              — Помнишь, мы ещё пошли купаться на плотик и я сделал двойное сальто? — вдруг начинает Джуён.              Чонсу морщит нос, хочет сказать «нет», а потом понимает и расслабляется. Уточняет:              — А ты хочешь?              — Очень.              — Тогда завтра пойдём       

***

      Шаги Джуёна гулко раздаются на всю улицу, когда он идёт по каменным плиткам двора. Лёгкий летний ветер колышет листву, насаженные у подъездов уже отцветающие кусты сирени. Он сжимает в кармане толстовки мобильник и вздрагивает, когда тот пиликает. Бабушка пишет:              «Ты уже пришёл?».              Джуён фыркает и отвечает, что нет. До полуночи ещё десять минут — рано.              Несмотря на то, что летом темнеет гораздо позже, и ночи коротки, во дворе почти никого нет, только пара сгорбленных теней у дальнего подъезда — пьяницы. Джуён немного напрягается, потому что, следуя родительскому запрету, раньше всегда возвращался домой к десяти. Они, наверное, будут ругаться, когда узнают, что он улизнул из дома так поздно, но с ним же всё будет в порядке. Тем более бабушка предупреждена: она только осуждающе поцокала, но препятствовать не стала — Джуёну в сентябре исполниться семнадцать, а с ним всё как с маленьким.              Джуён наконец находит нужный подъезд и заходит в полулысые кусты под окнами: ветки бьют его, а влага с листьев после короткого дождя мочит ткань толстовки. Он останавливается, думает с секунду и, подобрав камушек, кидает в окно на втором этаже. Ничего не происходит.              Только после четвёртой попытки окно распахивается, и из него выглядывает растрёпанная Юджин:              — Что тебе надо? — она раздражена.              — Чонсу позови, — Джуён немного виновато улыбается: было бы лучше, выходи во двор именно окно Чонсу, а не Юджин.              Девушка с ворчанием скрывается, а уже через минуту со второго этажа на него смотрит Чонсу в пижамной футболке.              Сердце Джуёна ускоряет ритм в приливе радости, а ветер ерошит его растрёпанные волосы. Он улыбается немного по-дурацки:              — С днём рождения. Я купил торт, — показывает пластиковую упаковку, перевязанную неказистой розовой ленточкой.              — Дурак, — чужая улыбка прячется за ладонью. Чонсу ещё какое-то время молчит, щурит свои узкие кошачьи глаза, оценивает ситуацию, а Джуён терпеливо ждёт под окном в кустах, задрав голову. Наконец раздаётся негромкое: — Заходи, — и окно закрывается.              Джуён почти вприпрыжку вылазит из кустов, листва шуршит, кажется, на весь двор, а двери подъезда наконец поддаются. В квартире на втором этаже его уже ждут.              Они устраиваются в комнате Чонсу, не включая свет — родители спят и даже не догадываются о ночном госте. Джуён пишет бабушке, что всё в порядке, пока Юджин возвращается из кухни с кружками и коробкой сока. Торт делят на троих прямо на полу, и Джуён ест неаккуратно: у него все губы и пальцы в жирном белковом креме. Чонсу жмурится, когда часть остаётся на его щеке при звонком дружеском поцелуе. Он говорит:              — Противный, — и в шутку чуть отпихивает от себя Джуёна, а потом салфеткой вытирает щёку. — Даже ничего мне не подаришь?              — А торт не считается? Могу спеть, если хочешь.              — Молчи, — затыкает его Чонсу.              — Не вертись, — раздражается с другой стороны Юджин, осторожно прокрашивая прядь у лба: Джуён сам захотел её осветлить. Юджин готовилась поступать в колледж на парикмахера и уже давно тренировалась на нём делать разные стрижки и окрашивания. Чонсу свои волосы берёг и осветлил их только один раз самостоятельно, а Джуёну было всё равно, и он соглашался почти на любые эксперименты. Так все учителя школы не любили его сначала за длинные волосы, потом за обесцвечивание, за окрашивание в розовый цвет (которое смылось через неделю).              Юджин наконец разбирается с прядью и заматывает её в фольгу:              — Через сорок минут состав смоешь, — а потом вдруг выдаёт: — Чонсу исполняется уже восемнадцать, а мы всё сок пьём. Купи пива, — она пихает брата.              Чонсу морщит нос:              — Не буду. Я вообще сегодня устал после родственников и уже спать хочу, иди к себе.              Юджин обижается:              — Знаю я вас: сами поди сидеть до утра будете, — и задетая гордость ведёт её вон из комнаты с коробкой сока и остатками торта в отместку. Джуён почти расстраивается.                     — Переоденься, — Чонсу достаёт из своего шкафа домашнюю одежду Джуёна, потому что за последние годы их дружбы ночёвки стали чем-то привычным.              Джуён быстро переодевается и укладывается в кровать к Чонсу: она достаточно широкая, чтобы вместить двух подростков.              Они долго хихикают, устраиваясь поудобнее в переплетении рук и ног, и Джуён шутит, что они, на самом деле — котопёс. Доходит второй час ночи, когда их тихие разговоры в комнате Чонсу наконец смолкают.              Утро наступает для них только ближе к одиннадцати часам, когда родители Чонсу уже давным-давно на работе, а Юджин умчалась на прогулку со своей подружкой. Сонная квартира полностью в их распоряжении.              Джуён просыпается нехотя, сначала только едва-едва цепляясь за реальность: она тёплая, приятная, мягкая, с запахом шампуня с манго. Джуён припоминает, что ему снился какой-то приятный сон, и ощущает, как сердце и разум до сих пор заходятся от него в трепете, а по всему телу распространяется приятно-расслабляющая нега. Нет ничего лучше осознания, что на дворе только июнь и впереди ещё много свободного времени.              Джуён гудит, сонно мычит в чужое плечо и закидывает на бедро Чонсу ногу, чтобы прижаться ближе к теплу. Чонсу тоже начинает слегка шевелиться, зевая, разбуженный после крепкого сна.              — Доброе утро, — бормочет Джуён, даже не стараясь внятно выговаривать буквы. Он ёрзает, ощущая ткань пижамных шорт Чонсу. Ему приятно мягкое бездумное трение, осознание которого колеблется лишь на самом краю разума.              — Доброе, — голос Чонсу хриплый после сна, и Джуёна вдруг пробирает этой мыслью:              «Ему. Приятно».              Окончательно просыпается.              Он распахивает глаза и замирает, ощущая, как мучительно запекаются жаром щёки. Положение его затруднительно: оттолкнуться от Чонсу, уйти от соприкосновения кожа к коже — только больше привлечёт внимания. Но и просто лежать не выход. Джуён елозит, пытаясь вылезти из-под чужой руки, а Чонсу хмурится сквозь полудрёму:              — Ты куда?              — Я это... — Джуён чуть не подскакивает, когда ощущает шевеление чужой ноги между его, и в итоге сваливается с кровати на пол. — В туалет хочу, — соскакивает на ноги и шустро выскальзывает из комнаты, ощущая спиной недоумевающий взгляд.              Чонсу просто... Не понимает. Да и Джуён, по правде сказать тоже — что с ним, чёрт возьми, не так?       

***

      Сентябрь вспыхивает алой листвой и наступает на пятки убегающими днями календарей, предупреждениями учителей о том, что им уже следующим летом сдавать итоговые экзамены. Сентябрь вертится, заходится вихрем решебников, исписанных тетрадей и новых одноклассников. Чонсу как всегда заболевает под конец первого месяца учёбы, и Джуён грызёт кончик ручки на математике один. К нему вдруг подсаживается новенький, Квак Джисок, с растрёпанными, выженными краской волосами. Джуён и Чонсу с ним почти не общались: они вообще мало разговаривают с собственным классом и обычно держатся вдвоём.              Джисок сидит молча только первые две минуты урока, а потом вдруг шепчет, пихая Джуёна в плечо:              — У тебя тут ошибка.              — Главная ошибка в том, что я сегодня вообще пришёл в школу, — фырчит Джуён и перечёркивает половину листа с решением особо заковыристого уравнения. У Джисока в тетради корявым почерком строчки скачут заборчиком на двух страницах, зато в конце правильный ответ обведен в кружок.              Джисок помогает ему всю математику и тихо объясняет решение на доске, а ещё иногда глупо шутит, и под конец учебного дня Джуён понимает — они могли бы подружиться.              Уже в своей комнате дома набирает номер Чонсу и говорит:              — Знаешь, он крутой парень.              Чонсу шмыгает носом и кашляет в трубку все те двадцать минут, что Джуён трещит о том, что, оказывается, они с Джисоком проходили одни и те же видеоигры.              Под конец чужие нервы сдают, и по ту сторону слышится:              — Помнишь, ты ко мне зашёл с мандаринами, пока я болел?              Джуён обрывается с улыбкой:              — Помню.              И врывается через полчаса в комнату к болеющему Чонсу с апельсинами — другого не было.              Чонсу апельсины не любит, но сам их режет и чистит, чтобы скормить Джуёну: тот пробирается к нему под одеяло и рубится в мобилки, положив голову на плечо. Чонсу вообще ненавидит болеть в одиночку и всегда просит Джуёна составить ему компанию, пускай даже и условную.              Пальцы липкие от цитрусового сока и от них несёт спиртом. Чужое тело через пижаму пышет жаром, а щёки — красные, словно с мороза. Чонсу капризничает и просит Джуёна с ним поспать хотя бы немного, но Джуён с лета ни под каким предлогом не соглашается спать в одной кровати. Он лишь замирает, закрыв глаза, а когда чужое дыхание становится размеренным и коротким, выскальзывает и садится рядом на пол. Ему кисло, грустно.              В голове крутится его голосом фраза:              «Помнишь, как у меня встал, когда мы спали вместе на твой день рождения?»              И Чонсу бы нахмурился, посмотрел на него, как на полного идиота, и сказал:              «Нет. Не помню».       

***

      Чонсу выходит с больничного через неделю и понимает, что да, Джисок хороший парень: он болтливый, но в меру, шутит смешные шутки, бывает тактичным, а ещё дурацкий до ужаса. Прямо как Джуён.              Втроём дружить хорошо: это как глоток свежего воздуха, добавления чего-то нового, взрывного в их привычную динамику. К тому же Джисок умеет играть на электро-гитаре, и они вспоминают свою детскую мечту стать вторыми «Ранетками».              Но для бэнда людей и инструментов ещё маловато: гитара, бас и синтезатор? Неплохо было бы обзавестись барабанщиком и местом для репетиций.              Джисок — магнит для людей, решение всех их временных проблем: в октябре он приводит Гониля, который играет на барабанах и учится на третьем курсе на механика в колледже. А ещё у него есть свободный гараж.              Перед новым годом появляется Сынмин: осторожный, более спокойный с аккуратной укладкой волос. Он вместе с Чонсу смотрит «Топ-модель по-американски», а все только хихикают и не понимают.              Хёнджун последний присоединяется к их группе. Чёрный потрескавшийся лак на ногтях, растрепанная чёлка, падающая на глаза, и немногословность наравне с виртуозной игрой на гитаре.              Всё закручивается слишком быстро и привычный уклад жизни, круг общения трещат по швам.              Чонсу чувствует, что их вдруг становится много, даже слишком. Чонсу огорчается: теперь они с Джуёном проводят гораздо меньше времени вместе.              Но замечает он это далеко не сразу.              Сначала — появляющиеся контакты в телефоне, чаты с парнями из их молодого, бурного бэнда. Потом общие интересы, те, которые Чонсу не мог раньше поделить с Джуёном: в спортзал он ходит с Гонилем, слушает корейских исполнителей с Сынмином.              Джуён тоже не остаётся в стороне: он после школы занят — спешит в компьютерный клуб с Джисоком и Хёнджуном, где они убивают кривые рычащие модельки 2D зомби в лагающей игре и радуются командным победам.              Чонсу и Джуён всё ещё вместе, но теперь только в пределах школы за одной партой. Они сидят плечо к плечу и черкаются в истрёпанных решебниках, а на полях от скуки рисуют корявые рожицы. Даже почти не говорят — устали.                     Март их тревожит, апрель изводит, а май — ломает.              Чонсу спрашивает:              — Куда ты хочешь поступить?              А Джуён молчит с полсекунды, прежде чем выдать:              — Не знаю, хочу выбрать что-то связанное со спортом, как Сынмин. Может с ним вместе поступлю, будет круто.              И Чонсу расстраивается. Он помнит, как они в детстве обещали стать крутыми напарниками-следователями прямо как из ментовских сериалов, которые смотрит бабушка Джуёна.              Чонсу пишет в выходные:              «Хочешь погуляем?»              И получает только вечером:              «Извини, я до утра рубился с Джисоком в игры, сплю(»              Грустная скобочка завершает предложение кривой, покосившейся вниз улыбкой.              Чонсу сейчас тоже как эта скобочка: уголки губ опущены, взгляд упирается в голую стену напротив.              Чонсу шмыгает носом: опять что-то подхватил от Джисока. Он мнёт сбитую простынь на постели, а потом спиной падает на матрас, откидывает телефон и закрывает лицо руками.              Вчера ему снилось, как они с Джуёном целовались.              Чонсу страдальчески стонет.              Его сердце бьётся — быстро-быстро, волнительно, с заминкой, прежде чем распространить приятно-тянущее чувство по телу. Он знает, что это: влюблённость. Влюблённость в лучшего друга детства, который с ним сейчас почти не общается толком. Глупая влюблённость, глупый Чонсу, глупый Джуён.              У Джуёна мягкие пушистые от окрашиваний волосы и немного пухлые губы. Чонсу не может оттделаться от мысли о том, как они будут ощущаться, на его собственных, будут ли чужие пряди волос щекотать ему скулы и подбородок.              В животе приятно, в груди трепещет.              У Джуёна — пушистые выгоревшие на солнце ресницы. Они длинные, а самые кончики белёсые. Джуён не любит смотреть в глаза и часто моргает, когда всё же приходится.              Пружина с металлическим звуком сжимается, встаёт где-то под рёбрами.              У Джуёна ноги с холодными острыми коленками. Тонкие пальцы, сгорбленные худые плечи. У Джуёна румяный загар лежит на коже ровно по рукав любимой футболки на середине плеча.              У Джуёна шрам на ступне от гвоздя и едва заметный на лбу — упал с велосипеда.              Чонсу утыкается лицом в подушку и глубоко вдыхает — Джуён забегал на пару минут вчера за забытым решебником и не удержался завалиться на кровать.              Он жалобно поскуливает: запах родной до дрожи.              Чонсу нащупывает телефон и быстро набирает:              «Погуляем тогда вечером?»              Ему прилетает:              «Я у Джисока, мы проходим последний Сайлент Хилл. Хочешь с нами?»              Откидывает телефон.              У Джуёна солнце путается во вьющихся кончиках волос, а у Чонсу — разбитое сердце.       

***

      На следующий день на математике Чонсу мягко тянет рукав толстовки Джуёна привлекая внимание, а сам от лёгкого волнения закусывает губу, в желудке щекотно от чужого взгляда.              — Джуён, — он шепчет, — давай поговорим?              Но Джуён... Не понимает:              — Всмысле прям сейчас? Может на перемене, а то математик на нас точно наорёт...              Над их головами раздаётся покашливание, а потом строгое:              — Последняя парта, экзамены сдавать всё-таки вам, а не мне.              Они вздрагивают и утыкаются взглядами в тетради, пока учитель не уходит подальше к доске. Чонсу весь изводится от того, что первая его попытка предложить поговорить провалилась, и не может удержаться от следующей:              — Нет, я имею в виду, что нам надо кое-что обсудить.              Джуён поднимает на него какой-то растерянно-напуганный взгляд, но кивает:              — Давай только после урока.              Но после математики не получается: учитель подзывает к себе Джуёна и что-то долго-долго с ним обсуждает, разбирает ошибки, а потом вообще — оставляет переписывать контрольную.              Чонсу, торчащий у двери в кабинет уже двадцать минут, только вздыхает и уходит на следующую физкультуру. Может она хоть немного поможет ему отвлечься от изъедающих мыслей.              На физкультуру он всё-таки не приходит — прогуливает, усевшись на подоконник в мужском туалете. Сквозь открытое на проветривание окно прорываются крики с улицы и лёгкий прохладный ветерок, но следующим английский, и Чонсу не может уйти домой.              Он вяло листает переписку с Юджин, которая за день успела ему наскидывать пару десятков мемов. Каждый он должен прокомментировать, иначе роль лучшего брата месяца точно достанется не ему.              Дверь скрипит, и Чонсу вздрагивает, поднимая взгляд — это Джуён.              Тот удивляется, но проходит к раковинам, споласкивает холодной водой лицо и плюхается рядом.              — У тебя новая кофта? — бормочет Чонсу первое, что ему приходит в голову, когда взгляд цепляется за модный фасон этого сезона. Вообще не в стиле Джуёна.              — Нет, это мне Сынмин вчера одолжил, когда я замёрз. Я вернуть забыл, — Джуён потирает плечо и глядит сквозь стекло на их класс, наматывающий круги на стадионе. Как же всё-таки хорошо, что сегодня они решили не идти на физру.              — Что тебе сказал учитель?              Джуён сразу киснет:              — Что у меня серьёзные проблемы с математикой, а я её сдавать собрался.              — Но сейчас ведь уже поздно менять выбор предметов.              — В том-то и дело...              Чонсу видит, что Джуён расстраивается из-за всей этой ситуации и пытается приободрить: касается плеча, улыбается, коротко приобнимает, тайно в своих корыстных целях крадёт ощущения чужого тепла, касания, аромата...              Пахнет Джисоком — химозной сладостью жвачки. Джуён не пользуется одеколонами, и его природный запах едва уловим, если он не вспотел.              А тут — бабл-гам.              В этом нет ничего удивительного: возможно, Джисок угостил Джуёна своей любимой жвачкой, или они на какой-то перемене опять успели слепиться вместе, играя в мобилки, и перепятнаться запахами. Но Чонсу понимает, что ему это не нравится — то, сколько на Джуёне стало отпечатков других людей. Что Джуён теперь не только его, а сам по себе больше: то с одним, то с другим, то опять с Чонсу.              Ощущается это ужасно неправильно с примесью осуждения самого себя. Может быть проблема именно в Чонсу? В его собственных чувствах и загонах, которые следовало бы держать при себе?              Джуён вдруг кладёт голову ему на плечо и выдыхает:              — Я очень устал.              И Чонсу переводит на него взгляд. Он знает: Джуён говорит о том, что на грани обычно всего за пару шагов до того, как её переступит.              — Помнишь, ты сказал, что устал, и мы в тот день устроили ночёвку как в старые добрые?              — Помню, — чужие уголки губ подрагивают робко и едва-едва.              Чонсу находит холодную руку Джуёна и накрывает своей тёплой ладонью.              Старые добрые — это то, куда им обоим сейчас хочется сбежать от злого и настоящего.       

***

      Джуён отзванивается родителям, что сегодня переночует у Чонсу, завтра всё равно выходные, и пока он разговаривает, Юджин успевает обновить краску на его осветлённых прядях. Чонсу фыркает, наблюдая за ними, и наливает чай, ставит горячие кружки на стол. Ему вдруг кажется, что они все снова дети, а не вытянувшиеся к потолку подростки. Кажется, будто бы Джуён никогда не вырастал из футболок со Скуби Ду в футболки с черепами, а Юджин до сих пор ворует тайно из маминой косметички розовую помаду и красится ею перед зеркалом, думая, что её никто не видит. Сам Чонсу тоже ещё пока более молчаливый с тёмным натуральным цветом волос и без неумения принимать своего отражения в зеркале. У них вообще нет друзей и они общаются только вдвоём, бьют коленки, ругаются, дерутся друг с другом и горько плачут, чтобы потом, шмыгая носом, извиняться.                     Что-то, конечно, остаётся неизменным. Например, три ложки сахара в чае для Джуёна и одна — для Юджин. Горбинка на чужом носу и брызги веснушек на сгоревших плечах. Затасканные футболки, синяки. Тайная прежняя любовь к мультфильмам детства.              Они пьют чай, наполняя маленькую кухню разговорами про учёбу, их общих знакомых, учителей и родителей. Про экзамены и будущее говорить не хочется — сегодня и прямо сейчас они погрязли в тягучем болоте беззаботного детства, и Чонсу снова плачет после занятия по пианино, а Джуён угощает его конфетами в туалете и предлагает дружить.              Уже вечером Чонсу расстилает свою кровать после душа и дожидается Джуёна, но тот осторожно и будто бы с сожалением качает головой:              — Я посплю на матрасе на полу, — и идёт доставать из шифонера постельные принадлежности, припасённые специально на случай ночёвки.              Чонсу не понимает, кажется, оступается на шаг и падает:              — Почему?              Его отталкивают?              Джуён достаёт тонкий матрас и раскатывает его на полу. Замирает, когда на простыни падает вытянувшаяся тень подошедшего ближе Чонсу. Он оборачивается, приоткрыв рот, застывает думает и наконец выдаёт с шутливой жалобой:              — Такая жара стоит, а ты меня во сне постоянно обнимаешь. Я на утро весь потный просыпаюсь!              Чонсу поджимает губы: на улице ещё май и не так уж жарко, тем более Джуёна никогда раньше это не волновало.              А теперь вдруг — не нравится.              Чонсу сделал что-то не так? Как-то обидел, показался странным или... Или Джуён просто всё понял?              Чонсу ничего не говорит.              Они укладываются каждый на своём месте, и Чонсу гасит свет около полуночи, когда вся квартира погружается в дремлющую тишину. Он шепчет, перебивая биение своего сжимающегося от мечущихся, тяжелых мыслей сердца:              — Джуён? Ты спишь?              Джуён не спит: ворочается, повернувшись к нему лицом, и выжидающе замирает для ночных полусонных разговоров.              — Мы почти перестали общаться в последнее время. Меня просто это немного беспокоит и...              — Чонсу, — Джуён отводит взгляд, — прости. Я тоже соскучился по нашему общению.              У Чонсу тянет сердце, внутри всё ворошится, шелестит, щекотит. Он выскальзывает из-под одеяла и укладывается на матрас к Джуёну. Обнимает его, кладёт подбородок на чужое острое плечо. Джуён жмётся поближе. На самом деле в комнате, особенно на полу, не так уж и тепло, а зябко — тянет холодом. Они неосознанно переплетаются ногами.              Джуён вдруг начинает беспокойно возиться и говорит засыпающему Чонсу:              — Не спи со мной, пожалуйста. Иди на кровать, — и отодвигается чуть дальше. По коже Чонсу пробегает холодок, а в грудине что-то шатко колышется, готовится упасть. Он сглатывает и приподнимается, хочет что-то сказать, но с губ срывается только:              — Хорошо. Извини, — за что? Он и сам не знает.              Чонсу оставляет нагретое на простынях место, оставляет Джуёна там на полу одного и забирается обратно к своей кровати. Он шепчет с лёгкой хрипцой:              — Спокойной ночи, — и отворачивается лицом к стене, когда в ответ слышит тоже самое.              У него едва не вырывается:              «А помнишь, мне исполнилось восемнадцать, и ты больше не захотел спать со мной вместе?»              Но если бы вырвалось...              Что тогда сказал бы Джуён?       

***

      На следующее утро Джуён не остаётся на завтрак и уходит рано — говорит, что мама просила его помочь ей с чем-то сегодня. Чонсу только кивает и закрывает за ним дверь. Юджин смотрит на него хмуро, прислонившись к стене:              — Вы что, поссорились?              — Не знаю, — честно признаётся со вздохом Чонсу. Не ему одному, значит, кажется, что за последнее время Джуён отдалился.              — А вы разговаривать пробовали?              — Да.              — И что?              Чонсу замирает. Действительно: и что?              — Ничего.              Джуёну ведь жарко с ним спать.              А меж тем наступает конец мая, и экзамены подкрадываются: приходится сильнее уткнуться носом в конспекты и сборники, прорешивая вариант за вариантом.              Чонсу от этого уже мутит: ночью во снах Джуён нежно целует его и заставляет просыпаться неудобно пышущим жаром, а в реальности в школе — только устало улыбается, когда они сидят за одной партой на консультациях. Всё наваливается разом, и даже Джисок это замечает, однажды как-то тихо спросив:              — Боже, ты вообще спишь?              Чонсу заверяет, что всё в порядке, но на самом деле его круглые сутки изводит Джуён: его образ остаётся на кончиках пальцев, на краю сознания даже когда они расстаются после учёбы и расходятся по домам. Чонсу обедает в тихой квартире и вспоминает, как Джуён сегодня посмеялся над удачной шуткой Джисока, как коснулся его руки, когда просил одолжить ручку.              Влюблённость в Джуёна — раскачивающийся метроном в музыкальной школе: то обжигает невероятной радостью от одного лишь взгляда, то через урок заставляет сердце сжаться и поскуливать от недостатка внимания.              Пожалуйста, посмотри на меня, поговори со мной, засмейся над моей шуткой, прикоснись. Пожалуйста.              Но Джуён даже не подозревает о муках Чонсу и просто живёт своей жизнью: теперь в старших классах у них появилось гораздо больше друзей благодаря Джисоку, и Джуён не удерживается от того, чтобы перекинуться с кем-то лёгким разговором в коридорах или на перемене пересесть за другую парту и обсудить очередной уровень в игре. Чонсу остаётся только делать вид, что его это нисколько не задевает и вспоминать, как в детстве они дружили лишь вдвоём. На самом деле, тайно про себя он мечтает вернуться в те дни, когда их обоих в классе считали странными, мечтает, чтобы Джисок никогда не переводился к ним в школу и не заставлял незаметно влиться в коллектив.              Чонсу понимает весь яд своих мыслей и долго-долго корит себя за них и ненавидит. Но поделать всё равно ничего не может — это замкнутый круг, включённый блендер его чувств и нервов.              Начинаются экзамены: сначала один, потом передышка в пару дней — и вот уже второй, третий. С последнего они с Джуёном выходят вместе с робким осознанием того, что самое сложное позади. Конечно, это ещё не конец — впереди получение результатов, выпускной, выбор вуза и подача документов. А потом опять нервное, изводящее ожидание перед самим поступлением. Чонсу не уверен, что после всего вообще захочет смотреть на свой аттестат, а решебники и исписанные конспектами толстые тетради он сожжёт точно.              Чонсу предлагает переодеться и пойти на прогулку. Они расходятся и встречаются через полчаса во дворе, идут на набережную. Лихорадочно обсуждать варианты не хочется, Джисок уже и без того завалил их настоящей спам-атакой сообщений после экзамена.              Погода портится, тучи сгущаются, чернеют и выливаются в крупный частый дождь — приходится скрыться в ближайшем продуктовом.              Джуён хрустит чипсами и говорит:              — Хорошо, что мы ещё не дошли до набережной, когда дождь начался. Там даже магазинов толком нет.              — Ага, — Чонсу вздыхает и открывает рот, когда Джуён протягивает ему горстку солёных слайсов. Не похоже, что дождь закончится в ближайшие пятнадцать минут, поэтому не остаётся ничего, кроме как говорить. Чонсу решается: — Джуён, — он полностью разворачивается к нему, — я сделал что-то не так?                     Джуён замирает и перестаёт жевать. Сглатывает, не понимает:              — О чём ты?              Или только делает вид, что не понимает: Чонсу видит какое-то затаённое, настороженное беспокойство на дне чужих глаз. Это вдруг начинает бесить — увиливание от ответов каждый раз, когда он набирается духу серьёзно всё обсудить.              Фыркает:              — Ты просто отдалился. Мы всегда раньше спали на ночёвках вместе, а теперь тебе вдруг жарко. Я просто подумал: может со мной что-то не так? — А потом с губ всё-таки срывается: — Может, я тебе надоел?              — Всё с тобой нормально, с чего ты это взял?              Нормально, нормально, нормально... Чонсу уже достало это слово.              Выдох — и его прорывает всеми недопониманиями, недоговорками, странностями Джуёна, накопившимися за целый год:              — Ну как с чего? У тебя ведь теперь много друзей, и мы почти перестали общаться: ты постоянно с другими. Как не позову гулять, ты либо занят, либо уже с кем-то тусуешься, — Чонсу всплёскивает руками и слегка повышает голос: — Даже когда ты остаёшься на ночёвку, то всё равно избегаешь меня, отталкиваешь. Складывается ощущение, будто я в чём-то перед тобой провинился.              Последняя фраза выходит слишком острой. Джуён хмурится, весь напрягается:              — Бред какой-то несёшь.              Чонсу задыхается:              — Бред?.. Ну знаешь ли, я просто хотел поговорить, потому что меня это беспокоит, но похоже тебя всё полностью устраивает. Нормально тебе, да?              Резко, необдуманно, грубо. В Чонсу злость, раздражение, непонимание, детская обида плещутся, вырываются через рот словами, которые нельзя произносить. Джуён... Он ранимый.              — Иди ты, — Джуён выбегает на улицу под дождь. Продавец из-за прилавка прикрикивает, кто там так громко хлопнул дверью, а Чонсу тупо смотрит сквозь стекло, как Джуён натягивает капюшон на голову и скрывается в частом полотне дождя.              — Чёрт, — на эмоциях выругивается он и срывается следом.              Дождь жирными каплями падает на ткань зипки, мочит её почти мгновенно, прорывается холодной влагой к коже. Джуён бегает быстро, и Чонсу пытается угнаться за ним, то и дело наступая в лужу и чувстуя неутешительное мокро в кроссовках. По крышам оглушающе гремит, барабанит, где-то сверху грохочет, небо рассекается вспышкой молнии.              Чонсу ловит Джуёна у перекрёстка рядом с набережной — хватает за капюшон тостовки, дёргает. Джуён матерится из-за вынужденной остановки, чуть не поскальзывается, но Чонсу придерживает его за локти, не давая упасть. Мимо проносится машина прямо по огромной, скопившейся рядом с тротуаром лужи — их обрызгивает с ног до головы.              Джуён рыпается сильнее и всё-таки вырывается из хватки Чонсу, делает пару резких шагов к пешеходнику, но подворачивсет ногу, подскальзывается на мокром асфальте, падает.              Рядом с тротуаром текут маленькие дождевые ручейки. Чонсу опускает на них взгляд: в тонкий поток примешивается красное от расплывающейся крови. Джуён неудачно приземлился прямо на колени.              Злость и обиду как рукой снимает с Чонсу: в его сердце и жилах занимается беспокойство, ускоряет ток крови, появляется гул в ушах, который перебивает громкий-громкий ливень. Он подскакивает к Джуёну, подхватывает его на руки, несмотря на то, что тот отпихивается. Чужие колени — все в алом, а ладони в ссадинах. Сердце заходится в горле как бешеное, Чонсу, кажется, не может дышать. Джуён не смотрит: прячет лицо в его промокшей насквозь зипке.              Дождь измывается над ними и сбавляет своё неиствовство, небо перестаёт громыхать раскатами.              Чонсу доносит Джуёна до скамейки у набережной, осторожно садит на неё вместе с ногами. С раскидистого дерева на них падают остаточные капли влаги. Чонсу шмыгает носом и присаживается рядом, пытаясь рассмотреть сквозь алое, живое, текучее раны на чужих коленях. Чёлка прилипла ко лбу, с неё стекают холодные ручейки по лицу.              — Больно? — негромко спрашивает Чонсу, касаясь места рядом с повреждениями.              В ответ ему только — молчание.              Чонсу поднимает взгляд и вдруг замечает: Чужие плечи подрагивают, Джуён прячет лицо в ладонях. А потом всхлип. Надломанный, сорванный, вырвавшийся случайно. Ещё один. Чонсу застывает, но быстро приходит в себя — обнимает.              Они оба мокрые, холодные, противные, а тела горячие, почти лихорадочные. Джуён сжимает пальцами ткань на спине Чонсу и утыкается лицом в его плечо. Он плачет как маленький: судрожно, с всхлипываниями и шмыганьем. Истерика накатывает мягкими волнами: сначала рыдания затихают, дрожь отпускает, но не проходит и минуты, как всё возобновляется. Чонсу не остаётся ничего, кроме как осторожно гладить чужое дрожащее тело через вымокшую толстовку. Шептать что-то невнятное на ухо, утыкаться в макушку, вдыхать запах. Запах Джуёна.              Наконец очередной виток оказывается последним, буря остывает. Джуён не двигается ещё с минуту, прежде чем отстраниться, растирая красное лицо.              — Ч-чонсу, я просто... Извини, это так глупо, — он икает, пытаясь хоть что-то из себя выдавить, но голос его всё ещё предательски дрожит.              — Ничего страшного, молчи, потом расскажешь, — ласково уговаривает Чонсу, растирая круги на чужой спине, но Джуён не сдаётся и пробует вновь, голос его звучит уже гораздо лучше:              — Мне просто было страшно... Помнишь, как мы в последний раз спали вместе у тебя на день рождении в прошлом году? — Чонсу замирает и кивает. Он чувствует: сейчас Джуён рассказывает что-то важное, что мучило его, по-видимому, целый год. — Я тогда проснулся утром и... Ты посчитаешь меня мерзким.              — Не посчитаю, говори.              Джуён сдаётся и буквально выпаливает:              — Мне приснилось, как ты меня целовал, — не дышит.              У Чонсу на губах застывают слова поддержки. Он их сглатывает и пропихивает в желудок, но там уже всё неспокойно — бьётся крыльями, шелестит, щекочет. Щёки Джуёна краснеют, взгляд бегает по разбитым коленям:              — Зря я это сказал, прости...              — Нет! — Чонсу сам пугается своего резкого вскрика. Пытается объясниться: — Это нормально, мне тоже иногда снятся похожие сны, всё в порядке...              — С кем? — Джуён его перебивает.              — А?              — С кем снятся? С Джисоком?              Чонсу заминается, получает тычок в плечо и выдыхает:              — Нет, конечно. С тобой.              Джуён вдруг успокаивается. Он шмыгает, утирает нос и трогает начинающую загустевать кровь на коленках:              — Ты мне нравишься.              Вот так вот просто.              Чонсу горит, щёки его моментально нагреваются, сердце ухает барабаном, отбивающим секунды до его скоропостижной гибели.              — Правда?              Как глупо.              — Угу.              Они молчат. Чонсу набирается смелости и говорит, не смотря на Джуёна:              — Помнишь ты как-то разбил колени в дождь, а потом мы поцеловались на этой самой лавочке?              Тук. Тук-тук.              Джуён... Осторожно улыбается, отводит взгляд и говорит негромко:              — Помню.              В желудке у него — тысячи копошащихся, ползающих тут и там жуков. Майских, конечно. Их изумрудные панцири переливаются практически в полной темноте, а лапки щекотят. Они здесь живут уже очень давно, питаются чипсами и иногда кошачьим кормом, если не очень повезёт.                     Когда губы Чонсу и Джуёна встречаются в неумелом поцелуе, жуки вдруг взлетают, крыльями касаясь стенок желудка. Они вылетают изо рта смешками, и Чонсу смотрит на Джуёна с осуждением, ожидая, когда его внезапный приступ смеха прекратится.              Джуён только улыбается и вновь целует его: Чонсу на вкус как сосательная конфета. Мокрые волосы неприятно липнут к лицу, влага затекает под одежду.              А майским жукам всё равно: они кружат, путаются в их вьющихся от дождя волосах, помечая счастьем. А потом — разлетаются оповестить всех и каждого о наступлении жаркого ласкового лета.