Звёзды лучше видны с крыши

Зима. В это время года, кажется, что время остановилось полностью, поглощая людей в холод, мрак и тоску. Снег непрерывно хлопьями сыпется с неба, укутывая улицы, в белое ледяное одеяло. Пелена на асфальте, держится не долго, ведь обычным городским жителям, такой расклад — не нравится. Вечно ходить по колено в снегу, еле волоча ноги, было чем то нереальным. Особенно с самого утра, собираясь по своим делам и так расстроенным тем, что пришлось встать с тёплой постели, покинув дом, навстречу морозному буднему дню. От чего собственно, улицы Петербурга, заполнены снежными сугробами. Это был очередной холодный декабрьский вечер. Николай шёл вдоль тротуара, слушая, как под ногами хрустит снег. Настроение, было отличным. Парень с белыми волосами, собранными в косу, смотрел по сторонам, любуясь красотой города. По всюду, начали загораться огни. Фонари проходя мимо их, начинали светиться, словно специально освещая путь парню. Вывески разных кафе и магазинов, своим светом окрашивали снег, заставляя того светиться и блестеть, ластясь к ярким городским лучам. Редко можно было заметь проехавшую мимо машину, завернувшую во двор. Все спешат по домам, к своим семьям, теплу и наверное вкусному ужину. Затрагивая тему еды — Гоголь шёл не с пустыми руками. В правой руке был обыкновенный пакет из круглосуточного магазина. Николай стал рассматривать вывески и афиши, заприметив разноцветные картинки. Он остановился, что бы рассмотреть как следует и почитать: «что сейчас в мире делается». Гетерохромные глаза, начали бегать по текстам, в поисках интересного. Но вскоре, взгляд зацепил одну из вывесок. Театральное представление. Театр… Гоголь всегда любил тему театра. Мечта у него всегда была — стать знаменитым актёром, показывать людям то, на что он способен, дарить им счастье, эмоции… Из мира фантазий, его вытаскивает уведомление, пришедшее на телефон. Парень достал полуразбитый гаджет и включил его с третьей попытки. На таком морозе, телефону хочется впасть в царство Морфея, что старательно не даёт ему сделать, его же хозяин. Под надписью: «20:36», было одно лишь короткое сообщение: Контакт: Феденька❤ «Скоро выйду, жди» Улыбка на лице беловолосого, была ярче, чем все фонари округи. Вчитываясь, в эти 14 символов, счастья не было придела. Он спрятал телефон подальше в корман отдыхать, а сам, уже более быстрым шагом, направился к нужному дому, стараясь не трясти пакет с содержимым. Они договорились встретиться, перед новогодними каникулами, ещё давно, так как знали, что вряд-ли увидятся раньше, чем после всех праздников. Поэтому, Гоголь ждал этой встречи больше, чем своего рождения. Николай свернув с дороги, шёл по дворам, тем самым сокращая путь до дома друга. Мелькали одинаковые жёлтые и серые пятиэтажки, которые уже не казались такими мрачными. В окнах горел свет, люди всё-таки приехав с работ и учёбы, рады вновь сесть за стол с родными и друзьями. Жизнь кипит во всю… Вот те самые старенькие детские площадки, на которых сейчас нет ни кого. Но и они не кажутся мрачными. От одного взгляда на место, где ты провёл почти всё детство, что-то приятно теплеет в груди, вспоминая, как же это всё-таки здорово — быть ребёнком… На дороге нет, даже бездомных собак, которые постоянно бегают по дворам, в поисках еды. Похоже, и им сейчас некогда. Бедняги. И куда только все спешат? Гоголь, чувствовал какой-то очень радостный трепет. Лёгкое, но до мурашек интригующее волнение. И он не понимает от чего так. А может и понимает, но просто не хочет признавать. Спустя пару минут, он стоит напротив знакомого дома, у нужного подъезда и ждёт. Ждёт пока придёт человек. Его человек. Поворачивая голову, он видит сугроб, так и манящий к себе. Николай поддаётся соблазну, и падает в холодную глыбу. Он смотрит в небо. Облака рассеиваются, показывая вид на звёзды. Всё лучше некуда. Всё как по маслу. Он прикрывает глаза и чувствует как расслабился. — Что с тобой, мой дорогой человек? - слышится откуда-то сверху. И Николай из тысячи, узнает этот голос. Он распахивает глаза и приподнимает голову. Перед ним стоит парень, его возраста. Одет он, в тёплую зимнюю куртку, на шее серый шарф, а на голове белая шапка-ушанка, из-под которой, видны чёрные волосы, достающие до плеч. Гоголь улыбается и принимает более сидячие положение, чтобы видеть лицо напротив. — Привет Феденька. — весело говорит он и чувство непонятного волнения, чуть заметно усиливается. — А я тут прилёг ненадолго. — Вижу. Я думал очередная алкашня валяется. — хмыкает брюнет. — Хочешь со мной? — спрашивает Николай. — Воздержусь от предложения. — мотает головой Фёдор и любезно протягивает руку. — Поднимайся. Николай пользуется этим шансом и берясь за руку парня, тянет её на себя. Брюнет от неожиданности вскрикивает и падает на Гоголя, который озорно смеётся. — Очень смешно. — саркастически произносит Достоевский и понимая, что лежит прямо на Николае, переворачивается и ложится рядом. Беловолосый поворачивает голову и рассматривает лицо совсем рядышком с ним. Бледная кожа, которая казалась самым хрупким фарфором, до дрожи красивые аметистовые глаза, в которых можно было было утонуть, как в самых глубоких омутах. И на удивления, синяки под глазами. «Опять всю ночь не спал.» — подумал про себя гетерохромный, но своего волнения, показывать не хотел. — Это такие синяки, или тени для век? — превратив свои размышления в шутку, сказал он, не смея отрывать взгляда, от глаз собеседника. — Синяки. — устало вздохнул Фёдор. — Почему опять не спал? — спросил Николай. — Бессонница. — пожал плечами Достоевский, отводя взгляд. Наступила тишина. Парни лежали не проронив не слова. На самом деле, не один, не другой, не знали, как начать разговор. — Я перед праздниками алгебру, на тройку вытянул. Я умница. — улыбнулся Гоголь, понимая, что говорит первое, что взбрело в голову. Его никто не осудит. — Век живи, век учись — помрёшь дураком, Коль. — усмехнулся брюнет. — Нужна будущему актёру, эта ваша алгебра. — возмутился беловолосый. — Ты хочешь стать актёром? — спросил Фёдор. — Да. Мечта так скажем. — Николай закрыл глаза. — Мне кажется, русскую тоску мы все впитали с грудным молоком. — промолвил он. Он любил такие грустные фразы, в своём исполнении. — Хочу скрашивать жизни людей. Фёдор посмотрел, на Гоголя. — Ты и так это делаешь. — улыбнувшись сказал брюнет. Беловолосый распахнул глаза и с явным удивлением, посмотрел на Достоевского. — Правда?! — Радостно воскликнул он. Ах эта счастливая улыбка. Солнце кажется тусклым, по сравнению с ней. Хотя нет. Николай сам как солнце… — Поверь, если бы это было не так, я бы с тобой тут не валялся, отмораживая конечности. — спокойно ответил Фёдор. — Кстати об этом, давай вставать. Гоголю дважды говорить не нужно. Он уже подскочил на ноги и протягивает руку темноволосому. Но вместо этого, его опять тащут в сугроб, от чего тот падает намного ближе к Фёдору, чем лежал ранее. Упал он неудачно, но на это было наплевать. Он застыл в оцепенении. Достоевский прикрыв рот рукой, совсем тихо смеялся. Радуется, что смог отомстить и подурачиться одновременно. «Нашёл на шёлковом пути, тебя наш караван…» — пронеслось в голове у беловолосого. Это были слова, одного парня из его компании. Когда они познакомились с Достоевским, он сказал именно это. Сам парень был начитанный и очень классный. Ванька. Со своими причудами, но ответственный и добрый. Почему его слова всплыли в голове, именно в эту, неловкую для Коли минуту — он не знал. Однако он знал, что Ваня сказал правду… Вытащив из-под себя руку, которая мешала ему леч, он аккуратно и неуверенно уткнулся Фёдору куда-то в шею, которая чуть приоткрылась и показалась из-за шарфа. Достоевский тут же заметил это, но отгонять Николая не стал. — Коль? — позвал его брюнет. — Ты вкусно пахнешь. — Фёдор не видел, однако знал, что Гоголь сказал это с улыбкой. — Правда? И чем же я пахну? — удивился Достоевский, мягко улыбаясь. Нос Николая щекотал шею. — Ароматические свечи и пена для ванн. — ответил беловолосый отстранившись. — И вообще, не честно было меня в снег кидать. — Разве? Напомни, из-за кого я тут лежу? — сказал Фёдор. — Давай реветь, ведь, кто слабее, тот и прав. - гордо подняв нос, сказал Гоголь. — Обязательно Коль. — сказал брюнет и наконец-то поднялся с сугроба, боясь второй раз протянуть руку товарищу. А Николаю и не нужно. Он быстро поднялся вслед за Достоевским, начиная отряхивать себя, от снега. — Темно уже. — подметил Фёдор. — Боишься? — риторически спросил беловолосый. — Давай бояться вместе, я котёнок по имени Гав. — улыбнулся он. — Не боюсь я, отстань. — сказал брюнет. — Зачем ты меня на улицу вытащил? — Сюрприз. — ответил Гоголь. — Пошли. Ребята пошли вдоль, по заснеженной улице. Достоевский догадывался, что Николай придумал очередное приключение. Знал, что оно может закончиться плохо. Как плохая концовка в игре, если ты сделаешь не правильный выбор. Но это ведь догадки. Ведь так? Брюнет услышал, что Гоголь напивает что-то себе под нос. Больно знакомое… — Что за песня? — спросил Фёдор. — Ой, да в интернете услышал, теперь заело. — ответил беловолосый. — Припевы прилипают, будто к зубам ириска. Ей Богу. Но тут, внимание Достоевского, привлёк пакет, который он нёс. — А в пакете что? Орудие убийств? — спросил он, слегка улыбнувшись. — Ты слишком плохого обо мне мнения, Феденька. — сказал Николай и открыл пакет, чтобы брюнет смог рассмотреть содержимое. Внутри лежало две булочки с маком, вишнёвая жвачка и… Банка энергетического напитка? Серьёзно? — Коль. Ты где энергетик взял? — удивился Достоевский. — С продавцом договорился. К сожалению, только на один. — сказал Николаё. — К сожалению? Это вредно для здоровья. — нахмурился брюнет. — Мы шампанское пьём, без всякого риска! А ты про одну небольшую банку энергетика. — воскликнул Гоголь. На это, Фёдор лишь усмехнулся и ребята продолжили путь. — Как будешь отмечать новый год? — поинтересовался Николай. — Как всегда дома. — ответил Достоевский. — А ты? — А к нам бабушка наша приезжает! И сёстры мои! У меня будет полный дом гостей! — радостно сказал он. — Мы очень редко видимся, всей семьёй. Новый год, поэтому мой любимый праздник. Я всем хочу купить подарки, но денег особо нету. На подработке может побольше к Новому году заработаю. — сказал он. — Вот стану актёром и буду зарабатывать кучу денег! — Тем не менее, ты хочешь жить один и не создавать семью. — усмехнулся темноволосый. — Деньги — брызги, мы на небо их не унесём. — Умру, всё останется родителям. — улыбается Гоголь. — Как у тебя всё легко. — хмыкнул Фёдор. — Не боишься, что пожалеешь о карьере актёра? — Не о чем жалеть, кроме как жалеть обо всём. — сказал беловолосый. — Коль. Весь мир — театр, но актёры, не выйдут на бис. — говорит Достоевский. — Хах, ты как всегда прав. — подмигивает ему Николай. — А ещё, весь мир — это казино! — Ага, вот щас подойдут к тебе какие-нибудь бабки и скажут: Что на барабане револьвера? Ура! Сектор Приз! — прыснув от смеха, проговаривает Фёдор. Ох, как же Коля любит его смех… — Чего разорались на ночь глядя. — послышался недовольный голос, где-то недалеко от парней. Они повернулись туда, от куда послышались слова. Там стоял крупный мужик с огромным пузом, что с призрением смотрел на них и закрывал машину. — Слова упитанных, теряют вес… — сказал Николай, от чего Фёдор залился ещё более звонким смехом. Мужик явно услышал, так как в эту же секунду, рядом с Гоголем пролетел снежок. — Совсем что-ли страх потеряли, щенки?! — орал он. Беловолосый лишь усмехнувшись тому, что этот здоровяк промазал, схватил Достоевского за руку. — Бежим. — улыбнулся он и после этого, они понеслись с громким хохотом, оставив после себя лишь следы на снегу и орущего во всё горло мужика. Завернув за угол, они остановились и всё также нервно посмеиваясь, пытались отдышаться. — Остроумная шутка, Никош. — улыбался Фёдор. — А то! Ты пузень его видел вообще! — сказал Гоголь, чувствуя, как приятно скручивает живот, от этого «Никош». — Ладно, пошли. — выпрямляясь сказал Достоевский. — Нам чуток осталось. — проговорил беловолосый, примерно представляя, что сейчас происходит с энергетиком. — Я даже на физкультуре тае не бегал! — сказал Николай, понимая, что всё-таки пробежался… — Конечно не бегал, ты же её со мной прогуливал. — усмехнулся Фёдор. — Но просто так, сидеть в раздевалке было скучно. — возмутился Гоголь. — Давай играть в преферанс на интерес. В следующей четверти? — предложил Достоевский. — Идеальное предложение! — воскликнул беловолосый. — А мы уже пришли. Фёдор посмотрел где они сейчас находится. — Мы пришли к тебе? — вопросительно взглянул на него темноволосый. — Не совсем. — сказал Николай, открывая дверь подъезда, запуская внутрь. В отличии от Достоевского, он жил в десятиэтажном доме. Подъезд был таким же старым. Краска начала осыпаться, висят стёртые и порванные объявления и рекламы, бутылки от алкоголя в углу. Типичный русский подъезд. Поднявшись, парни подошли к лифту и Гоголь, нажал кнопку вызова. Лифт приехал быстро и спустя пару минут он с громким звуком открылся. Внутри, он напоминал маленькую коробку, с тусклой жёлтой лампочкой. Стены изрисованы маркерами и пахло дешёвым табаком. Николай нажал на кнопку десятого этажа. — Ты же на седьмом живёшь. — сказал Фёдор. — Щас всё будет. — улыбается он в ответ. Достоевский не отвечает. Просто слушает, как скрипит лифт и молится, чтобы он не оборвался, в любой момент. Спустя минуты две, лифт затрясся, от чего Фёдор схватил Гоголя за рукав. — Ты чего? — удивился беловолосый. — Всё никак не привыкну, к этому лифту. — сказал брюнет, неловко отпуская Николая. Гоголь ничего не стал говорить. Вместо этого, вышел он, с глупой улыбкой на лице. Десятый этаж, был в принципе, такой же, как и первый, только мусора, было явно меньше, если не обращать внимания, на редкие окурки, которые уже не влезают в заполненную ими банку. — Зачем мы здесь? — спросил Фёдор, смотря на то, как Николай достаёт ржавый ключ, из кармана куртки. Беловолосый подходит к массивной железной двери, которая находится, чуть выше, чем двери квартир. Он засовывает в отверстие ключ, с усилием и аккуратностью поворачивает его. — Небо сегодня красивое. — сказал Достоевский, мельком взглянув на окно. — Звёзды лучше видны с крыши. — говорит Николай поворачиваясь, к удивлённому товарищу. Он протягивает ему руку, наваливаясь всем телом на дверь, от чего та, со скрипом поддаётся. — Полезай и проверь сам. Фёдор берётся за его ладонь и чуть сжимая подходит к двери. Он переступает порог и Гоголь не отпуская его, захлопывает дверь обратно. Брюнет поднимает голову вверх и поверить не может. На вечно сером и мрачном небе, сейчас не облачка, из-за чего, можно было в полной красе рассмотреть звёзды, мерцающие в ночи и освещающие поверхность крыши. — Коль. — Достоевский не мог вымолвить и слова. Зимой увидеть такое, в городе, практически не возможно. И сам Фёдор, никогда не видел. А если и видел, то летом и то в деревне, когда гостил у бабушки. — Нравиться? — улыбнулся Николай, смотря, как заворожённо выглядят удивлённые аметистовые глаза. — Да. — сказал брюнет, бегая глазами, по белым, светящимся точкам. Вечно недовольного и всезнающего Достоевского, удивить чем-то, почти невозможно. Особенно вывести на эмоции, как в этот вечер. И Коля явно горд собой. Пока Фёдор неотрывно смотрит на небо, беловолосый не может оторвать взгляд, от лица брюнета, который был просто поражён. Но похоже, Достоевский заметил это и теперь взор аметистовых глаз, переведён на Николая. — Чего так смотришь? — спросил он, отпуская руку товарища, которую всё это время сжимал в своей. — На мне написано что-то? — Ты так удивляешься. — произнёс Гоголь, но видя замешательство на чужом лице, тут же решил собраться. — То есть, словно всё это время, ты жил по образцу. — попытался всё объяснить он. — Ты никогда не видел звёзд? — Конечно видел. — ответил Фёдор. — Но не зимой… Гоголь постоял немного у двери, проверив заперта ли она и направился к краю крыши. Снега почти не было. Похоже, её чистят довольно часто. Он сел недалеко от края крыши и поставил измученный пакет. Фёдор опомнился и сел рядом. В окнах домов, то загорался, то гас свет. Похоже, что все уже готовятся ко сну. А на этой крыше, они сидят ничуть не сонные. Да и как можно спать, когда такой ночи, может больше не быть. Город большой, их здесь не найдут… Николай взял пакет и достал оттуда зелёно-чёрную банку энергетического напитка. Он очень аккуратно пытается открыть её, но после того, как послышался щелчок, химозно пахнущая жидкость, начала подниматься и пролилась небольшим количеством, на штанину парня, стекая по банке. — Сука. — тихо выругался он, пытаясь протереть банку, чтобы можно было брать её в руки нормально. Гоголь вытерев руку о край брюк, сделал пару глотков. — Как можно это пить? — сказал Фёдор наблюдая за другом. — Ой, да ладно тебе. Это просто, как газировка. — сказал Гоголь. — Попробуй, если не слабо. Теперь шкуру волка, пора надевать на овцу. — лукаво улыбается он. — Я не овца. — воскликнул Достоевский и отобрав у беловолосого банку, отпил глоток. И вправду. Как обычная газировка… Только пахнет сильнее. — Ну и как? — спрашивает Николай, ставя локоть на колено. — Сойдёт. Но мне кажется, что слишком сладко. — сказал он, делая ещё несколько глотков и отдавая банку Гоголю. — Ну вот, а я тебе что говорил? — сказал Николай. Беловолосый любил эту крышу. Что-то было в ней особенным. Чувствовалась какая-то радость, облегчение, свобода… «За дверью, вся Земля, без законов и правил!» — сказал он однажды ребятам, ведя их в это место. Тогда, они сидели здесь до ночи и чувствовали себя, ничем не озабоченными детьми. А сейчас… Чувства совсем иные. Что-то такое приятное и одновременно напрягающее. Беловолосый снова тянется к пакету, доставая от-туда вишнёвую жевательную резинку и раскрыв упаковочку, кидает одну в рот. — Сегодня, нам повезёт. — сказал Гоголь, смотря куда-то вдаль. — Почему? — спросил брюнет. — Так сказал Глоба Павел! — вскрикнул Николай. — И ты веришь в это? — усмехнулся Достоевский. — А почему бы и нет? — ответил беловолосый. Но тут, Фёдору пришло сообщение на телефон. Он лениво достаёт его из кармана и открывает главный экран, вводя пароль. Настроение тут же немного падает. Пьяный отец, вновь написывает сообщения с ошибками. Их переписки, это вечные угрозы и ругательства. Он несколько раз звонил. Заметив, что Фёдор как-то заметно помрачнел, Николай заглянул в его телефон. Опять… — Положи телефон, встречи дороже звонков. — горько улыбается беловолосый, понимая, что чувствует брюнет прямо сейчас. — Да, ты наверное прав. — подняв уголки губ, Достоевский поставил беззвучный режим и засунул гаджет, обратно в карман. На улице заметно, стало холоднее. Конечно, уже почти одиннадцать. Фёдор поёжился и поджал ноги. — Холод придумали, продавцы пуховиков… — возмутился он, слегка вздрагивая, когда ветер, словно услышав его, подул парням в лицо. — Тогда, производители пилюль, придумали боль. — с усмешкой сказал Николай и подполз ближе, обнимая брюнета. Достоевский никого не подпускал к себе, ближе чем на метр. Сколько он себя помнил, он никогда не любил, когда к нему прикасались. Но никто не понимал, почему Николаю всё позволительно. Фёдор сам не понимал, почему ему, он разрешает так часто касаться себя. Он не считал это чем-то неприятным. Наоборот, где-то в глубине души, он просил, чтобы беловолосый, прикасался к нему чаще. А самого Николая, просто распирало. Он отлично понимал, что и так, позволяет себе слишком много. Но он хотел большего. Беловолосый любил обнимать его, гладить по волосам, пока тот спит за партой, ему даже хватало любоваться им. Однако, что-то внутри него, желало большего. Наши планы ничего не стоят, нужны поступки. — Федь. — сердце бьётся, то чуть ли не вылетая из грудной клетки, то пропускало удары. — М? Вот сейчас… — Можно… — слова комом остаются в горле, боясь вырваться наружу. — Можно я тебя поцелую? Молчание. Молчание, которое казалось вечностью. Эта тишина, резала уши и терзало душу изнутри. Николай заметно нервничал. Что ему сейчас скажут? Или он никогда не услышит ответа. Брюнет убирает руки беловолосого. Гоголь боялся, увидеть на столь родном лице отвращение. Этого не случилось. Достоевский нежно улыбался, смотря на него. — Неужели, наш Коленька спрашивает у кого-то разрешение, на что-то, переступив через свою свободолюбивость? — говорит он и его холодная ладонь, перемещается на тёплую и красную толи от холода, толи от дикого смущения щёку Николая. Фёдор приближается, смотря на изумлённые гетерохромные глаза. Их лица, в паре сантиметров и Достоевский останавливается. Нет, не потому что не хочет этого. — Можно. — тихо произносит он, прямо в губы Николаю, обдавая их, тёплым дыханием. Гоголь знает, что Фёдор снова дразнится. Но беловолосый не обижается, а лишь приближает лицо и неимоверно аккуратно, соприкасается своими губами, с губами Достоевского. Губы у брюнета покусанные, но не значит, что не мягкие. Поцелуй неуверенный, просто касание. Но этого хватило, чтобы передать друг-другу все чувства. Достоевский отстраняется первым, смотря на реакцию Гоголя. Как и ожидалось, тот сиял, чувствуя себя счастливым, особенным… — Доволен? — улыбается Фёдор. Но его вновь утягивают в поцелуй, на этот раз, углубляя его, оставляя его таким же нежным. Вновь почувствовался вкус фруктового энергетика, перемешенный с вишнёвой жвачкой, которую Фёдор бессовестно забирает себе и отстраняется, оставляя после себя, лишь привкус. — Эй, а жвачку куда?! — удивился такой наглости беловолосый, смотря в хитрые фиалковые глаза. — Новую возьми. — пожал плечами Достоевский. Дра-зни-тся. Брюнет вновь посмотрел на небо. — Сколько мы собираемся здесь сидеть? — спрашивает он. — Ты пойми: кто-то должен встречать рассвет. — сказал Гоголь, целуя Фёдора в щёку и обнимая, со спины. — Ты представь: он придёт, а никого нет. А Достоевский лишь улыбается, тая в руках Николая. — Je t'aime, soleil nommé Николай. — произнёс Фёдор. На французском, он говорил превосходно. Коля обожает когда он говорит на этом языке, будь то комплимент или что-то обидное. — Mon Amour. — ради этого момента, он выучил эту фразу, чтобы удивить Федьку. Небо начали затягивать облака, которые из-за темноты, казались чёрными тучами и вскоре, пошёл снег. Оба знают, что им пора домой. Был ли снег знаком свыше? Даже если это так, они поняли, что оба с нужным человеком. Поняли что чувствуют тоже самое. Поняли что любят. В этот вечер, они счастливы, по детски счастливы. В этот вечер, любые знаки и сообщения, отмечены как: «Спам».