the congregation

      Джон всегда добивается того, чего желает. В его руках помещается больше, чем может проглотить. Весь мир для него — белоснежный холст, он сам — художник с собственной выставкой. В нем нет жалости, сострадания и эмпатии к другим, кто не заслуживает хоть грамма перечисленного. Либо становишься тем, кто рисует, либо ждешь своей очереди к холсту. Джон хочет — Джон получает. Наступает, ломает, рвет надвое, при надобности мучает, при необходимости — убивает.       — Что ты сказала?       Энни считает, что Джону стоит проглотить комок игл: то, с какой надменностью разговаривает, гневит Бога. Смотрит сверху, подбородок вздернув, спокойно дышит и контролирует ситуацию с самого начала. Рядом с ним ты в опасности, от него можно ожидать чего угодно и никогда не угадаешь, что на этот раз в его воспаленной голове томится не первую минуту. Джон презирает и втаптывает, Джон уничтожает и требует, Джон смотрит Энни в глаза и просит ее вскрыть себе вены. Глупая богомольная голова требует незамедлительного вмешательства здравомыслия.       Простая, сломанная, ведомая, наивная и глупая. Вызывает в глазах других позицию жертвы, всячески пытаясь надеть шкуру волка, являясь тупой овцой. В ее руках — крест, в глазах — непоколебимая вера в создателя своего, а не в себя. Сама она — разочарование, слезы, плохой эксперимент.       — Ты прекрасно слышал.       Да, прекрасно слышал, и ему чертовски важно, чтобы она, пиар лицо номер один, повторила точь-в-точь, интонация в интонацию с этим же умоляющим взглядом. Осталось сложить ручки, помолиться, заплакать. Старлайт хлопает глазами, наращенные реснички дрожат, а лицо остается непоколебимым, мнимым, фальшивым, с натянутой улыбкой. Джон сотрясает воздух вокруг себя, она — амортизирует.       — Ты правда думаешь, что Бог спасет тебя?       — Всегда и везде.       — Невозможно, — Джон кривит лицо в известной манере пренебрежения. — Ты нарушаешь заповеди и ненавидишь меня. Ты уже не заслуживаешь его любви.       Если Джон приказывает — непослушание ведет к погибели. Когда делает шаг вперед — шаг назад спасет шею и ключицы.       Джон делает шаг вперед — Энни не делает шаг назад.       Вокруг слезы — на их лицах улыбки.       Бог любит всех, но не все любят Бога.       — Ты — его секретарь?       — Получше.       Энни сдержалась только благодаря Богу не засмеяться в голос, и вместо этого фыркнула, на что Джон скалится и ненавидит то, что из себя представляет. Как она играется с ним, позволяет лишнее, а когда встречает ответную реакцию, удваивает свою — примесь ненависти, боли, азарта, желания выйти сухой из воды с золотым кубком. Как она, обычное дитя, думает, что наказание за преступление для нее не существует. Бог жесток, Джон — тем более.       Парочка резких движений — Джон молниеносно хватает ее за трепетную шею, вжимая в стену своей комнаты. Если приложить парочку килограмм, то пятый и седьмой позвонки треснут как гофрокартон. Ее карие глаза непоколебимо смотрят в его, голубые, никак не сдавая свои позиции. На ней ее известный всему миру костюм, блестящий, бело-золотой, показывая всему миру, кто перед ними в этом самом моменте. Над ней смешно издеваться, и Джон из раза в раз, стоит только заманить сучку, достает ножи. Энни рефлекторно хватает его за удушающую руку, пытается отбить, но желание Джона не сбить даже слезами с соплями.       Энни вздыхает так, что даже блядский Бог стиснет зубы и отвернется.       Энни приоткрывает крашенные губы так, что Джон стискивает зубы и отворачивается.       Пытается найти хоть долю сожаления, но находит лишь азарт. Все, что бы ни сделал, ни придумал, эта стерва вывезет, переиграет и уничтожит: любые дешевые провокации на нее работают только при ее желании. Энни улыбается, поддается вперед, но жесткий хват и напряженная удушающая рука не позволяют приблизиться ни на сантиметр. Джон дарит ей иллюзию контроля, даже когда контроль сокращается вместе с подачей кислорода в злоебучие легкие. Ее характер — не Панна кота, а Джон никогда не был любителем сладкого.       Энни улыбается, когда дешевые провокации срабатывают. Энни громко стонет, когда Джон собственнически хватает за чертовы блондинистые волосы и позволяет фантазии сорваться с петель. Дергает ее лицом вверх, оголяя трепетную шею, чтоб ее, сучью падаль, заставить течь как пчелиную соту от давления ножа.       — Где твой Бог, что так нужен?       Джон разрушит все ожидания, надежды и мечты, стоит лишь попросить. Станет Богом, заменит отца и мать, станет последней сигаретой в пачке и потребует кожу и кости — Джон грубо тянет Энни на себя за шею и впивается страстным, глубоким поцелуем, не встречая никакого сопротивления. Представления о Боге размываются вязкой серой краской, пока он, второй Бог, второй рукой стягивает блондинистые волосы в крепкий хват.       В них нет ничего божественного. Жернов на шее не даст хапнуть воздуха: тянет на дно, самое днище, где только они, страстный мокрый поцелуй, отсутствие чувств и механические движения; там, где Джон впечатывает ее в остроугольные камни, пронзает каждый позвонок, каждый нерв, а язык, ловкий, юркий, наглый язык, изучает мягкость и влажность ее рта. Как Энни не сопротивляется, как тяжело дышит, как руками жестко, словно содрать хочет, не позволяет ему со дна оттолкнуться.       Энни не нужны методички и правила, как себя вести. Найдет любую лазейку и оправдает любого, включая себя. Не видит нужды себя оправдывать даже перед Всевышним, когда делает это — самостоятельно углубляет поцелуй, забывает дышать, наслаждается сильными руками на себе. Когда не позволяет Джону лидировать в поцелуе, что, конечно, бесит. Танец языков, гордости, перемешанной с порохом. Оба позволяют себе раствориться в этом, разгоняя кровь и намерения до сотни градусов. Нуль отказов, протестов, возражений. Сотни «да».       Джон отпускает ее, рвет поцелуй, чтобы сделать это — перетащить дрянную богохульную девчонку на свой роскошный диван. Черный диван. Большой диван. Удобный диван. Заставить оседлать себя.       Энни играется: тянется назад, ползет задницей подальше, но Джон не позволяет, схватив за плащ.       — Я не дам тебе играться со мной.       — Ты мне много позволяешь, так что и это дашь.       — Сегодня не твой день. Вместо помощи, твой Бог наблюдает за тобой.       Хоумлендер хочет — Хоумлендер получает.       Легкий доступ и безотказность позволили ему лишить ее царственного, яркого костюма, который претит и режет глаза. Охуенное тело без изъянов во всей красе, грудь вздымается от глубокого дыхания, а томный взгляд гуляет по лицу и телу. Ему нравится ее тело, как оно изгибается, дрожит, не оставляет синяков, терпит любые издевательства и просит добавки. Божественная, необъятная, изящная, желанная и страстная; яркие глаза, яркий макияж, яркие волосы, жгучесть и невозможность прочитать, что в ее глазах. Приглушенный свет, широко распахнутые глаза, космос перед лицом. Джон истекает вожделением и похотью, стоило обслюнявить два пальца и вставить до упора. Громкие высокопарные стоны; ее никто, в его спальне, не услышит.       Власть, контроль, подчинение, полный отказ от отказов — два пальца и желание доказывают, что именно он станет причиной перевернутой машины.       Она нависает над ним, выставляет руки по обе стороны головы, и молится: не грех. Секс с ним — не грех. Поцелуи с ним — не падение из Рая.       Его сгибающиеся пальцы внутри нее — благодать.       Сучка лезет целоваться. Сучка дергает бедрами. Сучка одной рукой впивается в патлы, углубляет поцелуй, не дает Джону ни малейшего пространства для маневра. Не целует — жрет губы; не ласкает языком — устраивает мировую. Джон в ответ ускоряет жесткие пенетрации в нее, доставляя хлопающие звуки по комнате, отчего возбуждение растет в геометрической прогрессии. Ее задница, ляжки, напор, страсть, похоть: все это — сплошной черный список Бога, его творение, за которым — Джон уверен — прямо сейчас подглядывает. Смотрит за ней, как она извивается, стонет, закрывает глаза, тяжело дышит и не отвечает на разрывающийся телефон от чьих-то звонков. Ей никто не нужен. Только Бог. Только слияние с Богом и пальцы внутри себя.       Стон. Ухмылка. Потеря лица.       — Слишком предсказуемая для меня, — рык грудной, внутриутробный, гневный. — Ведешь себя так, словно у Бога за пазухой.       Энни стонет, закатывает глаза, ухмыляется.       — Так и есть, он смотрит, — язвит, брызгает ядом, душит присутствием. — Он смотрит только на меня.       Джон и правда смотрит только на нее, даже когда позволяет ей расстегнуть ширинку известного всей Америке костюма и оголить заждавшийся ласк член. Наглый. Инфантильный. Требовательный. Избалованный. Влюбленный в эту божественную суку по самые яйца.       Парочка правильных движений, поза полулежа, изобилие слюны, горячие взгляды, идеалистическая картинка и боль в коленях — Энни с профессиональной точностью усаживается, вызвав у Джона просто невозможные чувства по всему телу. Она стонет, скачет, испытывает терпение и похоть, разливающееся по телу с кровью и лимфой. Движения бедер, женские стоны, цепкий хват наманикюренными пальчиками. Это все — рецидив. Мертвый хват на талии, шлепки бедер, максимальная глубина, отсутствие боли и присутствие эйфории. Джон впитывает каждый стон и шлепок, пропускает через себя, всматривается как входит в нее, как сука сочится соками и наваждением. Энни не нуждается в одобрениях: надо — приходит и берет. Ей помогут в этом все, в крайнем случае — Бог.       Все в порядке, когда блондинистые волосы лезут на губы от темпа.       Все в порядке, когда ничего, кроме ее лица, он не видит.       Все в порядке.       Подхватывает удобнее, прижимает к себе, кидает сочную нежную задницу на свою роскошную, огромную и мягкую кровать, и ставит Старлайт раком, открывая второе дыхание от вида сзади. Как надо, сразу и без подсказок, раздвигает ноги пошире, как движется к краю кровати, как задницу отпяливает и оглядывается через плечо, чтоб увидеть его, Бога, притирающегося сзади для жестких фрикций в лоно. Заставить сучку взмолиться, вспотеть и расплакаться; выгнуться так, что блондинистые патлы окажутся в мертвом хвате, в хвостике; и засадить обратно, — так, что от святости останется только сладкое напоминание.       Вся Энни — сплошной беспорядок. Рука в волосах избавляет от какой-либо прически, зацелованные губы не смыкаются от стонов. Энни получает наивысшее удовольствие, не в состоянии разделять мир. Руки впиваются в покрывало. Джон тянет на себя за волосы, как за поводья, и перехватывает под челюстью, приступая контролировать подачу кислорода с молекулярной точностью в пресытое тело.       Все в порядке, когда у Джона мертв мозг из-за нее. Правда, в этом не признается.       Все в порядке, когда жесткий темп в задницу прерывает телефонный звонок.       Все просто охуенно.       — Это… это может быть…       — …Хьюи, — заканчивает мысль Джон за нее. — Довольно… досадно.       — Мне нужно ответить. Остановись.       Энни пытается вывернуться, чтоб достать телефон, который валяется где-то между костюмом и ковром, но Джон не позволяет ровным счетом ничего, усиливая хват и давление. С груди вырвался рык за такое своеволие, а яростное желание вытрахать сучку до зеленого змия читается в палитре цветов. Энни застонала, напрягла руки, а Джон не прощает, когда она думает о другом мужчине, пока его член в ней.       А потом, кажется, передумал:       — Алло, Энни?       — Боже, милый… — Джон уверен: за актерскую игру он лично попросит организаторов Оскара ей вручить премию. — Я же в Башне, тебе нельзя звонить…       — Это — проблемы меня завтрашнего, а сейчас слушай…       Джон уверен: Энни — проблема Хьюи всего времени, а не только завтрашнего дня.       Энни будет проблемой всегда, пока в наглую позволяет себя драть, хватать за волосы и делать вид, что все в ее жизни полный улет. Когда лидер Семерки трахает ее, пока разговаривает по телефону со своим парнем, когда лидер Семерки подслушивает, держит за патлы, заставляет лопатки складываться и тихо постанывать, убирая телефон подальше. Джону глубоко поебать, если об этом узнает Хьюи. Энни, прямо сейчас, на огромной кровати перед ним доставляет ему крайнюю степень удовольствия и, если подумать, то можно вести переговоры с Плейбой.       Дело не в ней, нет.       Никак нет.       Даже когда Энни затыкает свой рот ладонью, впиваясь пальцами в щеки.       — Хэй, Энни, — перебивает Джон достаточно громко, чтоб Хьюи на той линии услышал, — тебе не кажется, что мы немного заняты?       Энни молчит, продолжая отдаваться ему сзади. Шлепки кожи о кожу не станут секретом.       — Прости, милый, меня Джон сейчас…       — …трахает.       Хьюи не услышал: Энни вовремя сбросила звонок, кинула телефон на пол, и Джон в ответ перекрывает кислород. Джон ничего с этим не будет делать. Это не его задача — контролировать чужую сучку, которая из раза раз тащится по нему как псина по ноге хозяина.       — Ну ты и мразь, — кайф, испытываемый им, не передать, — скинуть трубку в самый ответственный момент…       Она способна принести ему удовольствие, залезть под кожу и вызывать раздражение.       Глаза на флаг, глаза назад — Джон резким движением загоняет по яйца, и пальцы впиваются в кадык.       Бог в этой комнате один. Всего, сука, один.       Энни делает толчок назад — Джон стонет.       Энни выкручивается, несмотря на руку, и заглядывает через плечо ему в глаза — Энни не требуется многого, чтобы вывести его из себя.       — Если Бог смотрит за мной, то посмотришь, как я трахаюсь с Хьюи в нашей спальне?       Стон. Шлепок. Резкое движение.       Он тут же перехватывает ее руки, заламывает как суку, утыкает мордой в пиздатый матрас.       Хватает ее как добычу, заставляет ее мозг изолироваться, ловить разноцветные картинки в глазах. Энни закатывает глаза, опускает плечи, громко стонет — оргазм накрывает волной высотой с пятиэтажку. Его прическа потеряла телевизионный вид, падая прядями на ресницы, губы не смыкаются; его глаза, расцветом в послегрозовое небо, не уводят от ее лопаток и изгибов взгляд. Как она стонет, кончает, как упирается в него, как хочет его, его член, руки, взгляд, прикосновения. Девочке не поможет ни святая вода, ни исповедаться — дитя божье само тянется к прародителю, неважно, где находясь. Джон с превеликим удовольствием кончает в нее до последней блядской капли.       Она станет новым промо.       Нет греха хуже, чем этот.       — Ты так любишь все портить… — выдыхает Энни. Джон расслабил удушающую руку.       — Я привношу в наши отношения страсть, дорогуша, от которой ты не в состоянии отказаться.       — У нас нет отношений. Не теряйся в придуманном.       — Ну, если ты готова называть твои вафельные отношения с Хьюи «отношениями», то боюсь представить, что между нами…       — Думаю, ты просто наслаждаешься тем, что он тебя ненавидит и что ты трахаешь меня.       — Это тоже.       Она встает с кровати, пихает его обратно на диван. Садится на него, хватает за грудки костюма, а его властные, грубые руки — не такие, как у Хьюи — впиваются в нежную кожу задницы.       Новые сны, безопасный секс.       В памяти вкус заменяет тысячи слов.       Боже, отвернись.