Задумывая чёрные дела, на небе ухмыляется луна

Поезд до Прихевиля останавливается за пару станций от границы; в него заходят вооружённые служащие в уставной форме болотного цвета с рвущей поводок собакой. За забралами лиц не видно, но Бутчер уверен, что за ними скрываются свиные рыла с огромными пятаками и крохотными блестящими глазками, потому что только таких красавцев и берут в солдаты Бременской Империи. Всю их братию Билли на дух не переносит; на войне таких перестрелял — не счесть. Теперь он нарочно прячет валландский акцент в богемских присказках, а резной кортик — в голенище сапога, чтоб не привлекать лишнего внимания. Бременский солдат перетряхивает внутренности бутчеровского чемодана, но не находит ничего подозрительного: лишь вчерашняя газета и тряпичная кукла, — соответствия легенде ради; Билли врёт, что в Прихевиле его ждут сестра с племяшкой, — фляга со сливовым самогоном и комплект исподнего. Вскоре натопленный поезд двигается дальше, а у Бутчера слипаются глаза. Он, убаюканный стуком колёс и строевым маршем бьющегося об обшивку дождя, умело сворачивается в тесном кресле и забывается глубоким сном; в нём Билли едва не гибнет в схватке с чудищем, истекая кровью, ничком ползёт по зале мимо гигантских фигур, что пируют в полной тишине за массивными пустыми столами, а затем предстаёт перед богом-луной и его приспешником. От них Бутчер узнаёт, что он приглашён на таинство, на самый важный праздник — на трёхдневный фестиваль Термины. В программе четырнадцать участников, из них — тринадцать трупов и всего один победитель. Перкеле, как представляется божий ставленник, на вопросы отвечать не хочет, и Билли резко просыпается в пустом вагоне. Вокруг него — темнота, холод и тишина. В окне — скребущие лапником по стеклу ели. Спросонья Билли кое-как собирается с мыслями и прислушивается, пытаясь различить в этом мёртвом покое хоть что-нибудь механическое — гудок, треск или свист, — но всё тщетно. Поезд снова не двигается, его паровая машина не подаёт признаков жизни. — Почему стоим? В тамбуре пахнет затхлой сыростью; к нему с улицы туман тянет пальцы — длинные, суставчатые и плотные, как опиумный дым. Закутанная в жёлтые одеяния девушка делает небольшой шаг назад, отступая от края площадки, словно эти пальцы в самом деле могут схватить её за щиколотку и утащить в лесную чащу. — Поезд сломан, экипаж исчез, — сначала дева и не смотрит в сторону появившегося из вагонного мрака Бутчера, но быстро спохватывается. — Вы же тоже видели сон, полагаю? — Я так громко стонал? — сухо ухмыляется Билли, но миг спустя от его неискреннего веселья не остаётся и следа. — Херь какая-то привиделась. Про луну. «Про Термину», — остаётся на языке, потому что ляпнуть о таком вслух даже как-то некрасиво. В приличном обществе, к которому Бутчер себя относит с натяжкой, о таком не говорят, ибо в существование Термины верят только впечатлительные дети и старики, что фестивалем оправдывают всё отвратительное, чуждое и режущее глаз привыкшему к рутинной простоте и спокойствию провинциалу. — Мы все видели этот сон. Видели Рхера, — девушка в жёлтом покрепче перехватывает кривой посох, прижимает его двумя руками к груди, и Билли удаётся разглядеть кусок росписи на просторном рукаве её балахона; графично-гротескные узоры принта напоминают ему вырезанные ножом по дереву рунические сигилы. Бутчер хмуро поджимает губы. Культистка, значит. С улицы доносится шум. Несколько людей, высыпавших из поезда на небольшую лесную опушку, вяло переругиваются друг с другом. Женский голос уверенно заявляет, что всех пассажиров кайзеровская армия отравила каким-то веществом, а потому их общий сон — это коллективная галлюцинация. Её доводы разбивает хрипловатый мужской бас; незнакомец настаивает, что за всю свою врачебную практику никогда не сталкивался с подобным эффектом от препаратов и что теория о психотронном оружии чистой воды конспирология. Одного этого разговора Билли хватает, чтоб твёрдо решить, что он с этими людьми в одном поле срать не станет. — Далеко до города идти? — скорее риторически спрашивает Бутчер. Он не будет ждать неизвестно чего у сдохшего локомотива и пойдёт до Прихевиля на своих двоих — даже если до него несколько суток пешком по болотам. — Не очень, вроде бы. Когда сойдёте, увидите городскую башню вдалеке. Билли шагает к дверному проёму и останавливается на верхней ступени откидной лесенки. — Как доберусь, скажу местным, что вы здесь застряли. — Я пойду с вами, — девушка слегка подаётся вперёд, чтоб поравняться с Бутчером, но тут же напарывается на его тяжёлый взгляд. — Нет, — бескомпромиссно отрезает Билли. — Вы не представляете, с чем столкнётесь по пути, господин, — говорит девчонка в жёлтом со всей серьёзностью. — Фестиваль Термины уже начался. Я могу помочь и... — Ты, культистка, со своим фестивалем можешь только на хер пойти. В религиозной чуши Билли не силён, но одно он понимает очень ясно: ублюдок Рхер, молча таращащий две пары пустых глаз с небосклона, ничтожных, бродящих под его холодным светом человечишек терпеть не может. В этом Бутчер с ним солидарен, люди вообще всяких богов страшнее; но фестиваль и его сумасшедшие правила Билли в гробу видал. Если б ему под руку подвернулась стремянка повыше, он бы на неё обязательно взобрался и, погоняв во рту слюну погуще, смачно плюнул богу-безумию прямо в его каменную рожу. Не для того Бутчер стёр себе все плечи ружейными ремнями, чтобы потом кого-то убивать по чьей-то дурацкой прихоти. И с культистами дружбу водить он не нанимался.