Почему речка крадёт ботинки

      — По-моему, Пенни-крик к тебе неровно дышит. Ты как считаешь, Билли?       Отец не забывал пошутить об этом всякий раз, когда он заканчивал дела — наскоро докалывал щепки им домой или пропалывал сорняки в саду Арлин, если у неё болели колени, — и, сверкнув пятернёй, сбегал на реку.       — Это, конечно, не Калифорния, — прищёлкивал папа языком, — золото здесь не водится. Но ты всё равно будь осторожнее.       — Это ещё отчего? — подыгрывал Билл.       — Я слыхал, если найдёшь что-нибудь ценное, тебе придётся заплатить штату налоги. Ну а нам зачем это нужно? Уверен, на развитие школьной библиотеки они не пойдут.       Махал рукой — не беспокойся, мол, — за золотом он уж всяко не охотился.       В тот день он наконец-то добрался до речного поворота. Течение у Пенни-крик быстрое, да и над городом весь июль дыбились ливни — шансы на успех таяли, как деньки до начала учебного года. Только за месяц бесплодных поисков Билл убедил себя — если однажды ему мигнёт удача, случится это непременно здесь.       На повороте хватало укромных местечек. Вода тут проела берег, точно землю вспороли ковшом, — нагие корни нависли над рекой, словно эхо ливнёвых стоков, от которых он по детству берёг лодыжки, и воспоминание приютило тени, где обжились длиннолапые пауки.       Ну да и он не из пугливых — папа сказал бы, что это у него в крови.       День вновь стоял тёплый и солнечный. Он уже нашёл ракушку — чёрную и заиленную снаружи, а на солнце вытащишь, переливается перламутром, точно дамское украшение — и пару монет в придачу. Ракушку он оставил на берегу сорокам, а монетки забрал себе, считай, в уплату долга.       Арлин Хэнском — единственная, кроме отца, кто не страшился показываться в его компании в городе, — говаривала, что он самый удачливый паренёк на свете.       — В детстве я тоже ходила на эту реку. И что ты думаешь? Нашла там только дохлую рыбу и, как вспомню… — она понизила голос. — Мужичьи кальсоны. Веришь? Плывут себе и — ву-у-у — в ус не дуют.       Билл рассмеялся.       Ну тогда, ясное дело, удачливый — если по кальсонам судить.       — А я же зря надеюсь, да? — пробормотал Билл.       Речка разбежалась вниз по течению солнечными зайчиками — пустила ему мурашки по коже, словно дохнуло холодом из-под корней.       — Хочешь, чтобы я так и х-ходил сюда? — фыркнул он.       Вода плеснулась на валуне.       — Да я понял, понял. Т-тебе тут без меня скучно, короче. Кстати, я недавно снова поймал Денвер.       Мягким течением обвила лодыжки.       — Ну не хочешь — не верь, дело твоё. Но иначе не ра-расскажу, что вчера было в «Святилище».       Первым, кто заметил, что Пенни-крик небезразличен к нему, был отец.       Тогда занимался март. Они с отцом только пережили свою первую зиму в Покателло — с непривычки ложились спать в тёплой одежде и дрожали по утрам у очага, — так напоследок она ещё и заперла весь город, засыпав снегом по окна.       Весну он ждал больше любого другого мальчишки в городе. Остальным с мая парты да учебники заменят пот да пахота, ну а с него что спроса, что пользы — никакой. Разве только после уроков оставался в кабинете, где отец втолковывал ученикам умножение и дроби, и помогал ему проверять примеры у малышни.       Преподавать отец у него не хотел. Заку тоже довелось побыть учительским сынком — знавал он, как к этому относятся ребята. Но на этой стороне Покателло школа была лишь одна. Да и правды отец ему не сказал.       Видать, когда они дёрнули из Сан-Франциско, это оказалась не то первая, не то единственная школа, где его согласились взять на учёбу и не шептать ничего лишнего кому не следует.       — Переживёшь, что твой старик под боком? — спрашивал он.       Кивал — ничего, мол, как-нибудь справлюсь, пап.       Кроме деньков, когда сам шмыгал — пару кварталов и поворот около скобяной лавки, пройтись до леса и свернуть к ручью — домой.       Жили они неподалёку от Пенни-крик. Речку так прозвали трапперы, когда сотню лет назад из Покателло группы отправлялись на золотые прииски в Калифорнию. Якобы если бросить монетку, ручей принесёт удачу и позволит пройти через горы. Только монеток им было жалко и сорили они в Пенни-крик чем придётся — пуговицы, разукрашенные камушки, вилки да ложки.       Байки Арлин Хэнском, что распоряжалась у них по хозяйству.       Арлин, что слыла в городе полоумной.       Бывал у неё дома — крохотная гостиная и спальня всё равно что кладовка, а никогда столько запасов — консервы-крупы-мыло-свечки — не видал, словно она верила, что войны с Европы докатятся и сюда. На гостей дом дышал подгнившим нутром — готов клясться, сам пару разков услыхал, как холщовки с печеньями покусывает долгоносик, — и ледяной лимонад в благодарность от неё принимал лишь с крыльца.       Миссис Керш — она однажды принесла пирог, чтобы напроситься к ним с папой в дом и поглазеть на новую диковинку, — шепнула отцу, что у Арлин когда-то был ребёнок. Только кто бы знал, что случилось с мальчонкой.       Отца, видать, это задело, и он пригласил Арлин на кофе и пирог. А затем и вовсе позвал готовить для них, пока она ищет работу.       Они едва сводили концы с концами да и с бытом справлялись, но дело в том, что Зак и сам-то малость полоумный. Иначе не обзавёлся бы с нисэй полукровкой.       Даже жениться на его матери не смог.       А речка и мысли — не только ботинки — крадёт.       В тот день сразу после школы он рванул проверить, как продвигается таяние льдов на Пенни-крик. Ещё в выходные он пометил пару крупных глыб колышками, чтобы вернуться к ним позже.       Нетронутый снег хрустел под ногами — запятнанный прогалинами, точно далматинец, каких видал, когда отец возил его поглазеть на строительство «Золотых Ворот». Гляди, Билл, а ты говоришь — на что людям математика. Здесь же цифра к цифре, всё по расчётам.       Он фыркнул — с ветки порхнула птица, и ему на плечо упал рыхлый снег — намылился холодом под воротник.       Рыбачили и купались тут чаще в Портнёф, так что Пенни-крик просыпался весной в одиночестве.       Но только не в этот раз.       Билл прыгал от одной льдины к другой — теперь либо добежишь, не сбавляя скорости, либо счешешь о камни нос. Вода пробивалась сквозь лёд быстрым потоком — серое небо плыло в ней вместо рыбёшек.       А как они выживают тут зим       ох       нога соскользнула, и он бахнулся коленом о камень — вода хлынула в ботинок одной температуры со стылым небом. Сцепил зубы — никогда больше не пожалуюсь на дождливые зимы у побережья, обещаю-обещаю-обещаю.       Билл опёрся руками о лёд и потянул ногу обратно. Застряла! — застряла в ледяной грязи по лодыжку — и дёрнул её изо всех сил.       Домой он ковылял уже без ботинка.       Скакал на одной ушибленной ноге.       Отец лишь обнял за плечи, улыбнувшись — это, Билли, инициация, как в новом доме разбить блюдце, — снял с него грязную одежду и усадил перед очагом, завернув в одеяло, словно он замёрзшая птичка.       — Ну вот. Теперь точно не заболеешь, — пробормотал ему. — Ничего. Почти пережили эту холодину.       — Пенни-крик у нас плут с характером, — заметила Арлин.       Она вышла из кухни и отдала ему горячее молоко — чашка мигом согрела ладони, и в носу засладило запахом мёда.       — А что это з-значит? — спросил Билл шёпотом.       Самому-то не до веселья. Папа несколько месяцев копил на новый портфель — в старом ручкой ему служил вчетверо сложенный шпагат, и он ставил его себе под ноги в школе, чтобы никому не показывать, — а теперь всё уйдёт ему на новые туфли.       — Ну знаешь… — Арлин села рядом и сложила руки на коленях. — В нём и четырёх футов росту не наберётся, зато в ил уйдёшь с головой. А там и коряги, и водовороты. У нас один паренёк ловил в Пенни-крик раков. И что вышло? Нашли через неделю около резервации. Пришлось хоронить без трёх пальцев и обоих глаз.       — Жуть, — усмехнулся Билл и прихлебнул молока. — А п-почему он?       — О чём ты?       — Ну я д-думал, про реку нужно говорить «она». Как про лодку. Как го-говорили моряки в плаваниях, потому что скучали по женщинам.       Отец покачал головой.       — Ну-у нет. Не скажи. Как по мне, он больше похож на мальца, которого я оставил бы после уроков, потому что тот задирал во дворе девчонок.       Арлин прыснула, и сам улыбку от неё подхватил — может, так не даст простыть через замёрзшие ступни, — а следом за ними расхохотался и Зак.       Кажется, тогда он впервые подумал — отец делал вид, что ему до сих пор двенадцать, точно так же, как сам не позволял себе замечать серебристый оттенок в папиных волосах.       Билл глянул на улицу — сумерки уже напитались чернилами от ночи — и сжал одеяло пальцами ног, пригреваясь.       — Главное, что ты ему понравился, — добавил Зак. — Раз уж он только ботинок сцапал. Правда скакать тебе теперь на одной ноге, цапля моя.       Усмешка схлынула, и он опустил голову.       — П-прости-пап-я-обещаю-в-следующий-раз-б-буду…       — Ничего, — перебил отец и потрепал его по волосам. — Не беда. Завтра купим новые.       А в июне, когда школа отпустила на каникулы оставшуюся горстку бездельников, Билл окунулся в Пенни-крик — июньская жара обманчивая, и в воде мигом заломило кости — на берег он нёсся наперегонки с цокотом зубов.       Так он и посеял мамин медальон.       Так он и повадился паломничать к речке с поисками.       Отцу он ничего не сказал. Папа простил бы ему — наверное, отец никогда не думал о нём ничего дурного, и задачу эту Билл брал на себя, раз уж мог, словно колку дров и починку забора.       Лёжа в чужой постели в чужом доме в чужом городе, куда к нему никак не шли родные сны.       Без него папе было бы легче. Не пришлось бы возиться с ним. Не пришлось бы бежать из Калифорнии, когда по городским лавкам, где английский дублировали иероглифами, развесили эти плакатики.       ИНСТРУКЦИЯ ДЛЯ ВСЕХ ГОРОЖАН ЯПОНСКОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ       Или как там писали этими громадными буквами.       Страна, где он родился и вырос, теперь считала его врагом. Ну а от маминой родной земли, где она сама никогда не была, ему досталась пара слов на японском, её подвеска и смутное воспоминание — как её родня косилась на них с папой на похоронах.       И отцовской крови — враг, и маминой — чужак.       Разве он так уж сильно отличался от ребят, которым преподавал папа? Или от маминых племянников с чистой кровью?       Неужели они не прятались дома, чтобы послушать радио, пока на улице шёл дождь? И пускай не лгут, что не глазели на автомобильные модельки в «Эмпориуме» и не копили карманные, чтобы в конце месяца растратиться на сладкий попкорн с содовой.       Порой думал — лучше бы он сейчас очутился в лагере с маминой роднёй. Там ведь не может быть совсем уж плохо, верно? Тогда не прятался бы в Покателло. Не спешил бы домой, словно мышь, — как бы на улице метлой не прихлопнули.       Не гадал бы, как звали сына Арлин и согласился бы тот стать его другом.       Не болтал бы дни напролёт с этим ручьём.       Подлавливал мысли, словно удочкой. Тогда и отца бы рядом не было.       Дно у Пенни-крик каменистое — бредёшь, растопырив пальцы ног, чтобы не поскользнуться, пока не проваливаешься в муляку по голень.       — Вот и сд-далась тебе моя подвеска, — пробормотал он. — Не могу же я всё лето в реке барахтаться.       Ощупал дно у валуна. Ил сочился сквозь пальцы — может, цепочка застряла здесь под камнями.       И она ведь тут, совсем рядом — наверняка, если бы вода на миг исчезла, медальон сверкнул бы золотистым деревцем или отполированным боком. Хоть кулаки от несправедливости сжимай. До чего просто и всё равно невозможно.       Почудилось — под камнем что-то есть.       Он поднял голову. В листве завозились солнечные светлячки, зато у земли, под камнями, словно в брюхе рыбы, — холодно. Задержишь дыхание подольше, и сам никогда в жизни не видал света.       Незваный гость что для неба, что для воды.       А ему не привыкать.       Билл глубоко вдохнул — река приняла его в объятия, погладив по нагретой солнцем макушке.       Перебирал холодные камни, силясь вновь нащупать цепочку. Воздуха ещё на пару шагов — пока в груди не сдавило, словно в первый день в новой школе — вынырнул.       Одни лишь горсти грязи набрал.       Но он ведь чего-то коснулся.       По спине прошла дрожь, и Билл мотнул головой, отряхиваясь. Небось нащупал вилку мертвяка, которого сто лет назад волки сожрали в горах, или палец, оттяпанный раками.       Вот только если к Пенни-крик никто больше не ходит, откуда здесь берутся монетки, а?       Нырнул вновь. Пальцами — как бы судьбу не повторить — к стылому дну, где шарил в иле.       Двигался он, кажись, к берегу.       Вот-вот упрётся локтем — нет, провалится в черноту, может быть, в речной мир, где всё по-другому и где каждый человек одинаково чужой. А обратно дорогу найдёт?       А разве захочется?       Он оттолкнулся наружу. Спиной задел — корягу? корни? — словно цапнул речной позвонок.       Под стопой скользнул камень, и он взмахнул руками. В глаза ударила взвесь песка.       В горло — хруст на зубах — чиркнуло кресалом о глотку.       Заколотил ногами — камни? дно? воду? — метался — куда-куда? — глаза защипало, и он зажмурился вновь. Так и не увидел, откуда падает свет.       Хлынуло в нос — в груди тоже речка. Сердце зашлось, подгоняя, — или рыбы уже внутри завозились. Ну хоть тут-то его приняли.       А если       куда куда       нет нет не здесь только не так       отцу что скажут?       Он стукнулся обо что-то ногой — касание? — прикосновение к спине. Мягкое и сильное, как речной поток.       Среди рези в глазах блеснул свет. Он хватанул воздух — закашлялся — отхаркивая воду, что царапала горло, точно свежую рану.       Чудилось — не воду, а ошмётки внутренностей выплёвывал.       Кто-то нёс его на руках.       Прохлада теней облепила мурашками кожу — а только боку тепло. Он прижался, обхватив одной рукой.       Стоило ли? Вдруг тащили, подцепив на крючок, словно только что выловленную трепыхающуюся рыбину.       На берег, где в спину закололо, едва очутился на земле. Он перевернулся на колени — под ладонями гретая трава — и кашлял — дыши-дыши — кашлял, пока в выдохах не поредели влажные хрипы.       В теле не сохранил ни капли тепла.       Лишь роились рыбёшки — вдруг теперь навсегда с ним останутся.       И он свалился на землю без сил.       — Прости меня, — голос, словно шелест реки. — Я не хотел, чтобы так получилось. Ты в порядке?       Голос незнакомый. В этом лесу он ни одного человека не слыхал.       Билл попытался кивнуть — спасибо всё равно бы не выдавил, — а лишь повозил щекой по траве. Поднял руку и сложил большой палец с указательным.       — Твои глаза, — добавил он. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно.       Лица коснулись влажные ладони. Билл замер — по щекам поплыл ил, оцарапывая песчинками. А сколько же он тогда наглотался?       Пока его прикосновения не растаяли на чистой коже.       — Вот так. Теперь лучше.       Голос тёплый, словно летнее озеро — плывёшь на спине и глядишь на облака на самом синем небе, что когда-либо видел.       — Сп-пасибо, — проговорил он.       — Нет. Это ты меня прости.       Лежал бы так, греясь голой спиной от берега — и ничего, что мокрое бельё морозит тыл, — а любопытство всё равно пересилило. Билл приподнялся — локти подрагивали, что ноги у оленёнка в первый день жизни.       Кое-как он сел, опираясь на ладони, и поморгал, чтобы его разглядеть.       Крепкий и наверняка высокий. Точно не четыре фута росту — провалишься, как эхо, провалишься в него с головой.       Кожа с серебристым отблеском — видать, в воспалённых глазах сквозь слёзы почудилось. А ни белья, ни портков не носил. Капли запятнали облюбованное солнцем бедро.       Он мотнул головой:       — Я вот… Принёс.       Билл нахмурился — обернулся, чтобы проследить за кивком, словно за крыльями майского жука.       — Это…       — Да, он твой.       Ботинок.       Подошва отошла, раззявив беззубый рот. И водоросли служили ему теперь вместо шнурков. Билл протянул руку — нутро склизкое, словно ступаешь пяткой в лужу — и отдёрнул. Из ботинка выпрыгнула лягушка и заспешила к воде.       — Прости. Я увлёкся. И вот ещё…       Он выставил ладонь перед собой. Блеснула горсть монет — и не лги, что не пригляделся — одни свежей чеканки, а по иным даже номинал не определить, до того потемнели.       — Возьми, — качнул рукой он. — Я попросил сестру и братьев собрать их для меня. Она из нас самая холодная — мы когда видимся, у меня от неё мурашки вот тут. — Он коснулся другой рукой бока. — Она нашла мне только одну, но у моих братьев полно всего. Я принесу тебе ещё. Бери.       Одна монетка выскользнула из ладони — шмякнулась на землю и прокатилась полукругом. К таким же другим, что пятнали берег солнечными зайчиками.       Билл огляделся — дыхание вновь украл у него, словно он до сих пор под водой — словно капризный плут — не отдам, не верну, моё-моё.       Господи, да это ведь жалование отца за несколько месяцев.       А если иные из этих монет гостили в карманах первооткрывателей? Тогда и за несколько лет.       — Я не… — Билл сглотнул. — Я не за этим сюда хожу.       — Разве?       Удивился он и опустил руку — из ладони посыпались монетки, обрызгав берег.       — То есть не совсем, — ответил Билл. — Я с-собирал их, чтобы купить папе портфель. Он и сам хотел. Но ему же п-пришлось потратиться мне на обувь.       Взгляд перевёл на ботинок.       — Я об этом не подумал, — как будто расстроился он. — Да, ты прав. Пожалуй, осенью этот тебя уже не укроет.       — Но мне и так х-хватит. Я даже с лишком набрал.       — А что ты тогда здесь ищешь?       В глазах вновь вспыхнул интерес — лучами солнца, что плещутся в речке.       Он из тех созданий, к которым ни возраст, ни происхождение булавкой не пришпилишь. Взрослый, конечно, но разглядывать его —       словно пытаешься проследить за водой, которую уносит течением       зелёные глаза, как поросшие тиной заводи, и нос как будто кремниевый наконечник острой индейской стрелы       голос внутри, в нём самом       без века и времени       красивый, ох, конечно, красивый       как сверкнувший на воде золотистый узор, который увидишь однажды в жизни, обернувшись на реку в подходящий момент       — всё равно что дойти до горизонта или наступить на собственную тень.       Он улыбался. Видать, не против, чтобы       ты чё зенки на меня вылупил, слышь, узкоглазый?       разглядывал его.       — Я п-потерял медальон, — ответил Билл.       — А как он выглядит?       — Ну такой… — Билл указал себе на грудь. — Тоже в форме монетки. Т-только на цепочке. Там рисунок ещё.       — Я поищу! — закивал он. — Ты подожди немного.       Огляделся вокруг себя — пальцами по монеткам, словно рябь на воде, что расходится от кленового листа, упавшего в реку.       Волосы на руках у него малость зеленоватые — видать, речная вода начала цвести от жары, — и Билл опустил взгляд. А у самого по телу рисунки такие же.       Не настолько и разные, значит.       Пальцем Билл начертил на коже линию. Теперь тебе только квакать, лягушка моя.       — Кажется, нашёл. — Он подхватил цепочку. — Это твой?       — О!       Медальон лёг ему в раскрытые ладони — металл прохладный, а обжёг до нутра, уже и не надеялся его однажды увидеть. Согрел, словно воспоминанием о доме.       Если бы с ним и в новом было легче обжиться.       — Спасибо. Это моей мамы, — он усмехнулся. — По правде, со мной это обычное дело. Я п-постоянно всё теряю.       — Она обрадуется? — сверкнул улыбкой он.       — Да нет. Нет. Она умерла, когда мне было четыре.       Из глаз свет у него вновь исчез.       — Мне так жаль. Это же значит… — Он закусил губу. — Значит, что ты был меньше? Ребёнком?       — Ну да. Но я её почти не помню.       Расстроил его — зелень радужек потемнела, словно речная вода в пасмурный день. И кожа сделалась тусклее, точно высыхающий узорчатый камушек.       — В магазине, где она работала, случился п-пожар, — объяснил Билл. — Она задохнулась. Ты же… Ты же знаешь, что это такое?       Кивнул.       — Когда-то ниже по течению… — Он указал на речку. — Вот там сгорела роща. Много животных погибло. Я иногда думаю, почему звери такие хрупкие и живут так недолго.       — Да, и что делают со своими короткими жизнями. — Билл опустил взгляд.       — М?       Их сосед в Сан-Франциско — когда перебирал лишнего, садился на ступеньки, словно ястреб на охоте, и подзывал его, чтобы поучить уму — как-то шепнул своим мокрым липковатым шёпотом, что магазин подожгли — никому, мол, не сдались азиаты в городе. И уж тем более конкуренты из ваших орд. Вот и расследование провели спустя рукава.       Но ему рассказывать об этом не хотелось.       Словно чтобы не судил по одному человеку — о нём самом? — обо всех людях.       — Да ничего. Но красивый, скажи?       Приподнял медальон, чтобы качнулся меж ними, как безделушка в руках фокусника — как ребята в школе хвастаются друг перед другом то новой бейсбольной перчаткой, то ещё какой спортивной штуковиной.       — Очень, — повеселел он. — На нём что-то написано?       Наклонился к медальону — одна прядь упала ему на бровь, мокрая у кончика. Пальцем — его прикосновения ещё дрожали на щеках, словно тепло после заката — он коснулся рисунка.       Деревце из сякудо, оживлённое ветром, цвело среди пары иероглифов.       — Это кандзи, — сказал Билл. — Один з-значит «благословение». А другой — не знаю. Мне папа говорил.       — Кандзи, — попробовал он слово на вкус.       Улыбнулся — когда он улыбался, было в нём что-то от раннего утра, — и встретились с ним взглядами. На вид глаза подёрнутые дымкой, а только сверкнёт солнце — очаровывал без уловок — провалишься       уже проваливался       с головой.       — Я п-подумал, — заговорил Билл. — А ты сможешь спрятать его для меня? У меня его и так один раз чуть не отобрали. И папа говорил, что вещица н-недешёвая.       — Конечно!       — Тогда наклонись немного.       Билл вскинул руки — в каждой приютился кончик цепочки, — и он опустил голову. Пальцы дрожали       оттого, что едва не утонул       оттого ли?       а кое-как цепочку застегнуть удалось, счесав пару капель на его разогретой коже. Он выпрямился. Монетка перевернулась на груди, и Билл       — М-можно я?       коснулся, чтобы поправить. Только едва заспешил убрать руку       — Спасибо!       как он укрыл её ладонью.       — Я буду хранить его хоть миллион лет. Обещаю.       Столько не потребуется. Не потребуется и пары минут, если так и оставит руку у него на груди — тёплой, точно камни около речного берега.       А всё равно холоднее его вспыхнувших щёк.       — М-меня никогда…       Следил — по запястью поплыла тень прикосновения, словно увившееся за ветром перо над рекой. Погладила его по выступающим на запястье косточкам и порхнула на тыльную сторону ладони.       Билл поднял взгляд — мог бы и утонуть там. Мог бы и не выбираться.       Словно в самом деле благословлён.       — Меня н-никогда так не трогали, — одними губами. — Мне это снится, да?       — А ты как хочешь? — прошептал он.       Ямочки у губ, точно следы птичьих лап на песке. Сердце зашлось вновь, подстрекая. И Билл обхватил в ответ — не грубее тени — его ладонь.       Словно задумал набрать тумана в горсти.       — Я ещё смогу когда-нибудь тебя ув-видеть?       — Может быть.       — А мне для этого не придётся снова…       — У тебя до сих пор красные глаза, — перебил он. — Я знаю, как помочь. Ложись. Не бойся, пожалуйста.       Сопротивляться не стал — согрелся уже, и мягкая трава на берегу вместо подушек. Билл смежил веки. Словно всей кожей впитывал, как доверяешь своё тело воде, — когда он склонился над ним.       Словно течение, что уведёт на глубину, обняв. Словно обещая — ничего здесь больше не утратишь. Никто тебя больше не тронет.       Ресницы дрогнули под его губами.       — Прости, что взял твой ботинок.       Поцеловал веки солнечными отпечатками — такие тлеют на зрачках, когда ясным днём зачаруешься бликами, вспыхнувшими в воде.       Ещё бы задержались с ним до зимы, дольше загара да майских веснушек.       — Приходи завтра. Я буду ждать тебя.       Билл приложил пятерню к груди и вслушался. В ладони гулкий отзвук сердцебиения, а почудилось, будто оно теперь стучит по-другому. Тоже его плутовство.       Или сам их сберёг?       Тайком припрятал, чтобы вернуться, — рыбёшки так и не уплыли прочь.