Боишься?

      Люди медленно расходятся, постепенно оставляя нас вдвоём. Вова неловко встаёт, что-то бормочет, тихо отходя к двери. — Останься, — мой голос звучит грозно, грубо. — Останься, Вова, — теперь тихо, словно успокаивал.       Он остаётся. Был ли у него выбор? Практически такой же, какой был на выборах президента РФ.       Приколов с горечью смотрит на последнего уходящего. Дверь за ним захлопывается, обрывая последнюю надежду. Всё резко затихает, лишь слышатся шаги по подъезду, и в этой практически полной тишине его дыхание звучит таким громким, что способно оглушить. — Зачем я тебе? — выдыхает, прикрывает глаза и пытается успокоить бьющееся сердце. Не получается? Я помогу его остановить.       Кладу руку на колено, нежно-нежно сжимаю до побеления пальцев его ногу. Он шипит, выдергивая конечность из смертельной хватки. Вова отсаживается на край, боясь, что без камер я вновь начну свою заурядную песню. Усмехаюсь, и мой смешок разносится по комнате. Он достал телефон, потыкал туда дрожащими пальцы, а после из динамика раздался голос. Приколов включил какое-то видео, видимо, чтобы отвлечь меня от своих мыслей, но это не особо помогает. — Ты же знаешь, что не спасёт? — всё еще не двигаюсь, но нетерпеливо стучу пальцами по дивану. Странный приглушённый звук получается, даже более пугающий, чем стук об стол.       Он вздыхает, прибавляет звук, и я чувствую его нарастающий страх. Дверь заперта, в квартире больше никого нет, а я намного больше и сильнее его — он боялся. Боялся не того, что я его побью, что буду издеваться или убью. Боялся, что я… — Знаю, — выдыхает Приколов, — я знаю.       Как напуганный котёнок. Как подбитая птица. Как потерянный ребенок. Как побитая собака. Он — и есть страх; он — безысходность. Я нагло игрался, растягивая его пытки, выпускал когти, а затем снова прятал их.       Встаю резко, так, чтобы диван подо мной тихонько скрипнул. Вова дёргается, но смотрит по-прежнему себе под ноги. Кажется, я чувствую биение его сердца, и скоро оно остановится от страха. Как сладко видеть такую наивность.       Медленно, практически бесшумно иду к нему. Дыхание перехватывает от полыхающих красным огнём ушей. Приколов дёргает ногой, хватает телефон и вырубает видео: оно лишь нагоняло чувство безысходности. Кажется, там было что-то про животных. Но там не обсуждали меня. — Ты боишься? — глупый вопрос. — Нет, — его голос звучит твёрдо, уверенно.       Я вскидываю брови от такой наглости. Сажусь рядом, касаюсь коленом его ноги. Вова через силу подбирает с пола взгляд, решительно смотрит на меня. Ему страшно, но стыдно признаться в этом. Просто потому что это было низко. Сохранить хоть какую-то честь оказалось важнее, чем остаться в безопасности.       Чувствуя неподдельный интерес и лёгкое возбуждение, которое грозило перерасти в настоящую проблему для Приколова, я кладу руку на плечо, поглаживая его через кофту. Он даже не дернулся, но взгляд его вновь уполз на пол. — Не боишься? И даже не боишься, что сегодня я превращу твои кошмары в реальность? — рука поползла на спину, пальцы, подобно лапам паука, противно перебирались всё ниже и ниже. — Не боишься даже того, что стану делать это постоянно? Ты правда не боишься? — он кивнул. А я знаю, что я делал в этих кошмарах. Глаза наполненные похотью, руки словно змеи, раскалённый густой воздух и противная близость. Тебе же так это знакомо, правда? — Прекращай, — Вова ударяет меня по плечу, отталкивая. — Но ты же не боишься, — настойчивее зажимаю его в угол диван, медленно наваливаюсь на него. Он что-то тихо шепчет, иногда ворчит, словно пытаясь доказать самому себе свое бесстрашие. — Какой же ты всё-таки глупый, Каша, — усмехаюсь, называя его так.       Оказавшись прижатым к дивану, Вова неловко скрестил руки на груди, словно покойник в гробу. Чтож, тогда я не против стать некрофилом. — Мне неприятно. А мне всё равно. — Сейчас сделаю так, чтобы было приятно, — голос становится тише по мере моего возбуждения, практически переходил в шепот, поэтому я наклонился к его уху, чтобы он лучше меня слышал, горячо выдыхая ему в шею.       Мои руки шарили по его телу, иногда надавливали, иногда сжимали, иногда гладили, но все эти движения объединяло одно: настойчивость. И даже когда он замычал и забрыкался, я не прекратил. Я и не прекращу. Никогда и ни за что.       Наши взаимоотношения явно потерпели какое-то крушение. Сначала всё было так прекрасно, очень мило и беззаботно. Но нежности так быстро надоели. Вова всё еще не замечал близости капкана, когда я начал нагло вторгаться в его личное пространство, когда начал ограничивать и запрещать общаться с кем-либо. Пра́ва у меня никакого на то не было, но Каша позволял это делать, терпел все мои издевательства, ведь считал, что я роднее всех на свете, со мной ведь было так хорошо.       Он начал что-то подозревать, когда я впервые не остановился после его отказа. Помню, руки давили на бедро, грубо двигаясь к промежности. Вова посмеялся, но тогда я и заметил страх в его глазах — и, о боже, это было приятнее оргазма, это было слаще сахара.       Капкан захлопнулся, когда он окончательно понял, что от меня невозможно сбежать. Он пробовал. Но все дороги вели ко мне. Хочешь остаться хоть кем-то? Хочешь не работать на заводе, чтобы просто покушать? Хочешь этой популярности? Будь добр, потерпи этот наглый харассмент. И он терпел. Сквозь зубы принимал все унижения, хоть и пытался, слабо пытался, дать отпор. Помогло? Едва ли. Это лишь раззадоривало меня еще сильнее.       Я всегда давал ему эту маленькую надежду, никогда не переходил грань, точнее, грань я давно уже перешёл, но никогда не заходил так далеко, как сейчас.       Перестав дышать на ухо, я сухо поцеловал его в уголок губ. Вова дернулся, зажмурился, попытался сжаться, но я не позволил это сделать, ближе прижавшись к нему. Его грудная клетка быстро-быстро вздымалась и опускалась, сердце билось внутри в припадке. Попытки отпихнуть меня или хотя бы прекратить наглые приставания ничем не обернулись. Он должен быть благодарен тому, что я не завязал чем-нибудь его чересчур мешающие мне руки.       Я немного отстранился. Приколов, испуганный, словно олень на дороге, уставился на меня немигающим взглядом, медленно помотал головой, словно молил меня остановиться. Я, не прекращая смотреть на него, ловко расстегнул ширинку, ухватился за край штанов, но прежде чем их снять, я всё же решил еще раз спросить: — Боишься? — Да! Да, я боюсь, боже! — он взвыл.       Заплакал, словно трусливая баба, вцепился руками в меня, будто всё это время он себя сдерживал, чтобы не дать слабину.       Я остановился, убрал руки с его штанов. Приколов тихо плакал, вроде как надеялся на конец. Но я даже не начал. — Отлично. Тогда я помогу тебе побороть этот страх, — бляшка моего ремня звякнула, заставляя его замереть, — а лучший способ побороть страх — посмотреть ему в глаза.       Я, наверное, никогда не видел такой обречённости. Его надежда в глазах потухла в один миг, его жизнь разбилась насмерть за долю секунды.

***

      На следующий день его обязательно все доймут с расспросами: почему же глаза стали красными? почему колени все в синяках? почему запястья исцарапанные? почему отпечаток на шее повторяет мою руку? почему же замолчал? — я лишь бессовестно буду улыбаться Вове, когда он будет поглядывать на меня, буду щёлкать пальцем по невидимому фотоаппарату, словно напоминая о том, что его ждёт, открой он свой рот.       У него вполне был выбор. Я предоставил Вове его. А он выбрал сохранить свое имя «чистым».       Камера, чей объектив так удачно смотрел на диван, весь тот вечер была включена.