Колыбельная дождя.

      Благословенное утро. Ещё очень рано, так что многие обитатели поместья Четырех сезонов, за исключением слуг и стражи, видят десятый сон в своих тёплых постелях, поэтому в здании царит тишина, нарушаемая разве что пением пробуждающихся птиц да шелестом молодой листвы. Лорда Чжоу отнюдь нельзя было назвать жаворонком, совсем даже наоборот, за время существования и несения службы в Тянь Чуан, затем последующие годы покаянной боли, которую дарили семь гвоздей на три осени, Чжоу Цзышу совсем позабыл, что такое прелесть рассвета. Ночь куда как лучше скрывала все его тайные и явные пороки. Она была самой его сутью. И только луна, всепрощающая, молчаливая подруга, была свидетелем его терзаний, всех не пролитых слез.       Сегодня ему решительно не спалось, посему, он наслаждался спокойствием и одиночеством, часы которых, теперь были недолгими. Скоро проснётся многочисленная орава их учеников, будет нескончаемым потоком литься галдёж, звучать на разные тона заливистый смех. Этот непрерывный хоровод шума, беготни, суеты. Словом, начнётся ещё один день жизни в усадьбе, утерянной и вновь обретенной. Но всё это будет через несколько часов. А сейчас же, можно побыть наедине с самим собой, без каких-либо масок и ролей, те-та-тет со своими сожалениями, робкими надеждами на пополам с желаниями, пока не пришлось идти в главный обеденный зал к завтраку.  Мужчина глубоко вздохнул, на секунду остановился, прикрывая глаза. Но затем, встряхнув своими чёрными волосами, которые сейчас были полностью распущены, продолжил свой путь. День обещал быть довольно пасмурным. Природа словно окрасилась в серые тона. Погрузившись в своеобразную утреннюю меланхолию, она прибывала ещё между сном и явью. Когда случались солнечные дни, просторные анфилады поместья наполнялись медовым объемным светом. Строгие краски становились четче и ярче, придавая зданию вид сдержанной роскоши. Но сейчас же, серость стушевывала их, делала приглушенными в размытом отсвете свечей, стоящих в напольных фигурных подсвечниках. За стенами шумел дождь, воздух растекался простором, ощутимо расплывался смешанными струйками тепла и свежести, растворенного запаха земли, с горчащими нотками травы и хвои. Напевный ливневый шум, переплетаясь с серебристым звоном колокольчика, баюкал воспоминания, что притаились в сонной тиши. Они буквально в каждом уголке вновь возрожденной из пепла усадьбы, и огонь – не то, чем можно их стереть. Это может сделать лишь время. Оно листает вперед: дни, недели, год за годом, постепенно делая их блеклыми. Выцветут подобно старым краскам на холсте лица и голоса, отзываясь глухой тоской где-то на задворках памяти, потому что на смену им придут новые, ведь время, ко всему прочему, лучший реставратор.       Цзышу коснулся кончиками пальцев деревянной поверхности приоткрытой двери. Когда-то здесь располагалась комната Цзысяо. «Шисюн!» Мужчина невольно, сам от себя того не ожидая, обернулся. Он так явственно слышал этот звонкий, ломающийся мальчишеский голос. Но морок тотчас исчез. Цзышу бледно улыбнулся, а затем только на мгновенье заглянул в покои, где хрупкие фигурки учениц были скрыты под одеялами. Их юный сон был безмятежен и не замутнен тревогами, так что лорд Чжоу тихо затворил дверь, ступая абсолютно босыми ногами по начищенному деревянному паркету от ученической половины в главную часть поместья. Он прошел мимо самой центральной комнаты галереи, бывшей в юные годы его спальней, но отчего-то, сейчас он не решился взглянуть в ту сторону. Только лишь так же, как и у покоев Цзысяо, позволил себе слегка дотронуться до закрытой двери, ощущая тоскливую горечь сожалений. На самом деле, в этих стенах много таких мест: потаенный чулан – любимое место для пряток, кабинет наставника…даже хозяйская спальня, которую они с Вэнь Кэсином сейчас делят на правах старших.       Зал встретил его рассветным полумраком догорающих за ночь свечей. Их мутные блики расползлись по пространству комнаты, касаясь то предметов мебели, то цветов мэйхуа на картине, которую так тщательно вырисовывала когда-то его собственная рука. Она - как история его скорби и раскаяния. Было даже что-то уютное в этой шафрановой размыленности. Глаза шифу с семейного портрета, где он был изображен с достопочтенной супругой Цин, смотрят на него с ласковой строгостью. Когда он только вернулся в поместье, вместе с шиди и учеником, то долгое время не смел взглянуть в сторону покосившегося, затянутого пылью и паутиной полотна. Слишком велик был страх увидеть на лице человека, заменившего ему родного отца, холодное осуждение, но что самое худшее – разочарование в том, в кого он себя превратил, поправ все постулаты Четырех Сезонов. И ради чего? Ради иллюзорных идеалов, на деле оказавшихся не более чем амбициозными претензиями юного, несмышленого мальчишки. Иллюзии вскоре пали, только вот руки уже были по локоть в крови, а за спиной, погубленные души братьев. Его Лао Вэнь оказался на порядок смелее. Снедаемый собственными сомнениями и неуверенностью, после того, как он восстановил для Цзышу картину с мэйхуа, следом он взялся за полотно с четой Цинь. Это сказало Чжоу Цзышу гораздо лучше, чем сам бы Кэсин мог ему объяснить: он не отторгал Четыре Сезона, но ему требовалось время, чтобы осознать себя его частью, позволить самому себе право на сопричастность. И мужчина был более чем готов дать это самое время, столько, сколько самому шиди на это потребуется. Через какое-то время он сам решается восстановить крепления, с благоговейным трепетом нанести свежие краски на родные черты лиц. Конечно, позже они снесут картины к мастеру, а пока, это была его отдушина, его исповедь лично перед наставником. В ту ночь, когда он утомленный, закрыл глаза, шифу пришел к нему во сне.       Поместье утопало в великолепии цветения деревьев, как и в счастливые детские годы, а еще, там царствовал май. — Добро пожаловать домой, мой мальчик… После стольких лет, ты наконец вернулся. От того понимания и теплоты, которыми был пропитан голос Цинь Хуайчжана, ком сам собой встал в горле. Он сдавливал связки, точно удавка, не давал молвить и слова. Впрочем, решился бы он? Как смеет хоть что-то сказать в свое оправдание? Цзышу был весь напряжен. В оцепенении, он отсчитывал минуты, когда сон превратится во что-то сюрреалистичное, потому что в его сновидении не место свету и покою. Потому что его память – дикий зверь, который окровавленной пастью, каждую ночь, рвет его на части, всецело поглощает, не оставляя ничего, кроме пустоты и страха. Чжоу Цзышу ждал. Но ничего ровным счетом не происходило. Он улавливает шум на заднем дворе: нестройный топот маленьких ножек – вероятно младшие опять затеяли какую-то шаловливую игру, чтобы докучать старшим братьям, мешая им практиковать техники. Строгий, но не лишённый материнской нежности голос мадам Цинь вновь кому-то делал внушение за неподобающее поведение. Где-то там низко гудел, ниспадающий с горных вершин водопад. — Цзышу… – баритон наставника для слуха ощущался одновременно знакомым и не знакомым. Только сейчас Цзышу настигло осознание всех тех лет, за которые он не имел возможности слышать его. И в какой-то момент, кажется, стал совсем забывать. — Отчего же ты не посмотришь на меня? Он стоял коленопреклоненным перед своим учителем по среди кабинета, застывший, как мраморная статуя. Цзышу позволил себе взглянуть только на подол светлого ханьфу шифу, на его идеально чистые такие же светлые сапоги, не подымая глаза выше, чтобы посмотреть в лицо учителя. Отеческая рука мягко опустилась на черноволосую макушку. Она будто делала груз, что давил монолитной плитой на плечи, чуточку меньше. Даже дышать на мгновенье становится легче. — Как возможно, – наконец сдавленно ответил Цзышу, — чтобы этот недостойный ученик посмел поднять глаза в Вашем присутствии? Вы доверились мне, считали лучшим, – тонкие губы исказила горечь сарказма. Можно соврать кому угодно и как угодно, только от самого себя не уйдешь. Он ведь прекрасно понимал, что в очередной раз трусит. Заглянуть в глаза наставнику – это все равно, что встретиться со своей совестью, — но этот лучший не оправдал Ваших надежд. Шифу я не справился! Я попрал наследие Четырех Сезонов, не уберег братьев, не уберег Цзысяо, подвел Чжэнь Яня… все разрушил и залил кровью. Белая ткань расстилалась шелковым настилом по начищенному до блеска полу, стоило только Цинь Хуайчжану опуститься рядом с ним на колени. Мужчина всегда так делал в детстве, когда Цзышу был чем-то расстроен. — Прости, мой «маленький мудрец», я взвалил на тебя слишком многое. Прозвище, которым так любил подначивать учитель, било наотмашь. Цзышу все же вскинул голову и недоуменно сморгнул скопившуюся в уголках глаз влагу. — Шифу! — Ну вот, – улыбка мужчины все такая же, наполнена легкой мечтательностью и разве что, совсем немного, грустью. В ней мудрость прожитых лет, — дай-ка на тебя взглянуть. Совсем взрослым стал. Цзышу тщетно пытался справиться с той бурей, что сейчас бушует у него душе. Он силился сказать что-то вразумительное, но из его рта не выходило и звука. Цинь Хуайчжан прекрасно понимал это и только лишь молвил серьезно: — Я прощаю тебя, Цзышу. Уверен они тебя тоже простили. Но знаешь, что самое главное? Чжоу Цзышу зажмурился, качая головой. — Простишь ли ты себя сам. И будто не было между ними ни времени, ни смерти. Они ничто перед всепрощающими, благословляющими отцовскими объятьями наставника. — Призраки уходят с рассветом, помни об этом, мой мальчик. Живи, у тебя есть, ради кого двигаться дальше. Ты вернул Чжэнь Яня. Это хорошо. Я могу быть спокоен. Спасибо тебе за это. — У него была тяжелая судьба, и требуется время, чтобы он осознал себя, как часть Четырех Сезонов. — Он примет. Наберись терпения. У вас все будет хорошо.       Цзышу глухо плакал в подушку, не зная, то ли руки учителя кажутся по-могильному стылыми из-за того, что это сон, то ли вновь треклятые гвозди. А может быть из-за того, что это самое «хорошо» виделось на тот момент совсем несбыточным? Как оказалось, даже в посмертии его наставнику не откажешь в прозорливости. Цзышу отвел взгляд от полотна, затеняя дымку воспоминаний ресницами. Пора все же возвращаться к настоящему.       Его «сегодня» воссоздано заботливыми руками того, кого он по праву называл своей родственной душой. Со всей скрупулёзностью и уважением к наследию, но с легкой ноткой нового начала. Будь то в свежих красках, предметах интерьера, мебели или хотя бы… оставленном на столике знакомом веере, таким же родным, как и его хозяин. Чжоу Цзышу улыбнулся, медленно прошел в центр комнаты. Конечно, это не тот боевой веер, который был практически продолжением руки Вэнь Кэсина - изящной в своей смертоносности для врагов, настолько же нежной и заботливой для тех, кто ему дорог. Тот был надежно сокрыт от детей. Даже сам Цзышу старался лишний раз не прикасаться к столь личной вещи, как оружие, таким образом соблюдая пиетет, будучи таким же мастером боевых искусств. Хотя прекрасно знал, что Лао Вэнь не стал бы возражать. Мужчина сам не любил, когда его Байи трогали. Данный веер был не менее ценен, а возможно имел даже больший вес. Его сделала А-Сян для Вэнь Кэсина и вручила, как подарок на День Рождения, который в общем-то тот впервые праздновал, позабыв давным-давно, что такой существует. Как оказалось, Гу Сян помнила за него и хотела наконец узнать какого это, праздновать что-либо в кругу любящих тебя людей. Им всем на тот момент не мешало (кому-то вспомнить, кому-то узнать) что это такое, когда ты счастлив. Кто бы мог подумать, что эта несносная демоница, способна на такую поистине искусную работу? Чжоу Цзышу огладил черные гарды, инкрустированные серебряными узорами, и вьющуюся от перламутрового кольца на штифте нарядную кисть. Аккуратно раскрыл, любуясь пионами, вышитыми серебряными нитями, да россыпью горошин, которые переливались на шелковой ткани, будто это не экран веера, а целое маленькое звездное небо. Девушка желала человеку, который был для нее всем, благополучия и процветания в его новой жизни. Лао Вэнь очень сильно берег это веер, поэтому он гордо стоял на своей лакированной деревянной подставке в центральном зале. Еще со времен основания в нем проводились все праздники, собрания и приемы важных гостей. В обычные дни ученикам просто так не разрешалось посещать его, разве что для поддержания порядка. Хотя иногда они все же тайком пробирались в главный павильон, чтобы полюбоваться богатым убранством, прикоснутся к восхитительной коллекции мечей шифу. Цзышу и Кэсин не стали менять это правило. Видимо, убираясь или шаля, кто-то из детей забыл вернуть ценную вещь на место. Цзышу аккуратно поставил веер там, где ему положено было быть. Разве что только на это раз, Чжоу Цзышу побудет милостивым наставником, и не станет раскрывать озорство детей, спасая их таким образом от наказания, которое неминуемо последует от младшего лорда Четырех Сезонов.       Стоило только об этом подумать, как кто-то потянул его за подол мантии. Цзышу опустил взгляд в низ. — Иго… Крохотный щенок совсем недавно поселился в их доме, и уже успел стать всеобщем любимцем. Были еще кролики, но этих ушастых поди поймай, да и с ними много не наиграешься. А этому игривому комочку шерсти, с глазами бусинами, в которых было столько доброты и доверчивости, только дай волю. Мужчина как вчера помнил тот день, когда ученики стайкой налетели на Вэнь Кэсина, на перебой прося разрешения оставить найденыша. Почему-то дети посчитали, что именно он не разрешит им, а вот их младший наставник будет более сговорчив. По иронии все оказалось совсем наоборот. Лао Вэня пришлось долго увещевать. Тот неохотно ворчал и предлагал отдать в хорошие руки какой-нибудь любящей семьи. Однако щенок не оставил ему никаких шансов, ведь именно Кэсина он определил, как своего хозяина. Цзышу до сих пор, оставаясь наедине, не отказывает себе в удовольствии немного поехидничать над супругом, говоря о том, что тому на роду видимо написано быть «матерью» не только для детей, но и для детёнышей животных. За что не однократно уворачивался от подзатыльника. Впрочем, он быстро утихомиривал фырчащего шиди, самым приятнейшим для них двоих способом. Томный, разнеженный от ласк и поцелуев, младший был куда как сговорчивей. Расшалившейся же малыш продолжал тянуть ткань, порыкивая, потешно тряс мордочкой. Мужчина покачал головой: — Мы еще поработаем над твоим воспитанием. Иго! Щенок, уловив предупреждающие нотки в интонации хозяйского голоса, отпустил наконец подол верхнего пао. Правда сделал это сам для себя настолько неожиданно, что запутался в своих же неокрепших лапках, и плюхнулся назад, виляя при этом хвостом. — Давай-ка найдем нашу сбежавшую «мать», которая вероломно оставила твоего отца в холодной постели, – Иго приподнял рыжие пушистое ухо, склонив голову в бок, будто действительно понимал, о чем ему говорил высокий человек. Мужчина склонился к зверьку. Черный каскад его волос тут же рассыпался по широким плечам. Он бережно поднял щенка на руки. — Только мы ему не скажем, что я принял эту его глупую подначку про отца, да, малыш? Иго тут же начал облизывать своим шершавым языком его лицо. — Хорошо, хорошо, – Цзышу зажмурился, не то рассмеявшись, не то отфыркиваясь, —полагаю это согласие. Щенок поелозил в руках еще какое-то мгновенье, а затем притих, положив мордочку на плечо брюнету. Мягкая шерстка приятно ложилась под пальцами. Уже ступая за порог зала, мужчина вновь обернулся и последний раз задержал взгляд на портрете наставника. Тени плутовки продолжали свою игру. Чудилось, будто уголки губ шифу приподняты в тонкой улыбке. Цзышу тихо притворил за собой дверь. Так, они вышли на внешнюю галерею усадьбы. Цзышу опустил Иго. Тот сразу завилял хвостом, уфнул, и хотел было тявкнуть, но мужчина его остановил: — Тише, не стоит будить все поместье. Пойдем.       Прохлада обвивала ступни, легко взвиваясь вверх, колыхая шестигранный фонарик на тонкой цепочке в руках у Чжоу Цзышу. После реставрации, ландшафт усадьбы, как и всегда радовал своим великолепием: пламенело багрянцем дерево феникса, плакучая ива горделиво раскинула свои зеленые ветви над широким прудом, где среди нежных лотосов прямо на воде старшими детьми был возведен небольшой дом для поселившейся семьи лебедей. Потихоньку раскрывались бутоны пионов, чайной розы, камелий, стоило им только почувствовать едва виднеющиеся бледные солнечные росчерки. Их буйное соцветие гармонично разбавляло спокойную зелень вечных сосен, пихт и можжевельников. Мощеные дорожки усадебного паркового ансамбля, вместе с гранитными статуями и мраморными вазами поблескивали, омытые от зноя и пыли благодатным дождем.       На кухне уже горел свет и вовсю кипела утренняя рутина. Волшебный аромат сдобных булочек, кажется, разнесся по всей округе, дразня аппетит. С его филантропа Вэня сталось бы, чуть только заря, крутиться на кухне прогнав еще не проснувшихся слуг. Надо сказать, есть еще кое-что, в чем Цзышу никогда напрямую не признается, но Вэнь Кэсин и так это знает: Лорду Чжоу чертовски нравится, когда Кэсин персонально для него готовит легкий перекус до завтрака. В такие моменты, обычно Цзышу пьет терпкий травяной чай, и просто получает удовольствие от того, каким домашним выглядит шиди, с подвязанными рукавами простых спальных одежд, с волосами, забранными в небрежный пучок, а то и вовсе распущенными. Это их маленький личный временной отрезок, и Кэсин в нем как-то по-особенному красив. Мужчине нравилось наблюдать, как супругу буквально играючи удавалось выполнять несколько дел одновременно: например, помешивать наваристый бульон, составлять компанию самому Цзышу в их импровизированном небольшом чаепитии и вместе с этим пытаться навести порядок. Мимолетно проскальзывает мысль, не лишенная иронии о том, что Лао Вэнь вопреки своему, теперь уже бывшему, статусу Хозяина долины призраков, и всем домыслам, которые всегда ходили вокруг его персоны, больше, чем кто бы то ни было направлен на созидание. Будь-то воспитание А-Сян, реставрация потрепанного временем полотна или стряпня на кухне. Домашние дела он делал с непринужденной грацией и неспешностью (впрочем, как и все остальное), однако брюнет все равно притягивал младшего за тонкую талию поближе к себе, чтобы тот просто постоял рядом. Послушный, Вэнь Кэсин замирал подле мужчины, мягко вплетая пальцы в его черные волосы. Так, они могли пребывать, не проронив друг другу ни слова, однако в молчании им было по-своему комфортно. В хоре голосов, что негромко переговаривались в кухонном зале, Чжоу Цзышу не услышал знакомого тембра, так что ему даже не нужно было заглядывать – шиди он там не найдет, поэтому он не останавливался.       Дальше путь главы лежал через тренировочное поле, сразу на арочный ярко красный мост, с которого виднелись фигурные шпили летней беседки. Она располагалась в самой глубине парка, практически возле отшиба пруда, где было больше всего зеленых насаждений. В палящий зной мадам Цинь любила устроить вместе с подругами небольшой променад или почитать книгу. Последнее, что Цзышу, что остальные его братья особенно любили. Обычно, они все рассаживались вокруг беседки и слушали истории, которые им зачитывала госпожа. Нередко она придумывала их сама, погружая своих юных слушателей в удивительные приключения. С тех пор мало что изменилось. Разве что хозяйка поместья больше не устраивает чаепития, а истории детям, рассказывает другой голос. Разумеется, если ученикам удавалось уговорить Вэнь Кэсина. Беседка достопочтенной хозяйки поместья была практически единственным строением во всей территории, которое не подверглось реставрации. Молочные стены кое-где приобрели обшарпанность и небольшие трещины, краска на арочных проемах потускнела, а крыша местами покрылась мхом, но дети горячо убеждали Чжоу Цзышу, что так даже романтичней. Они сами облагородили территории возле беседки, укрепили конструкцию, вычистили все внутри и устлали пространство подушками, да шалями, потому что, когда смеркалось, отсюда открывался совершенно чудесный вид на звездное небо. Тихо позвякивала цепь, раскачивающейся прямо над водной гладью качели, словно бы дополняя царящее кругом умиротворение.       Мужчина поднялся по небольшой лестнице вслед за вбежавшим Иго. Цзышу повесил светильник на крючок. Да, он правильно угадал, где искать свою пропажу. Лао Вэнь был именно здесь. Младший лорд Четырех сезонов безмятежно спал, утопая в мягкости парчовых и шелковых подушек. Рядом с расслабленной рукой сиротливо лежала книга, которую, по всей видимости Кэсин читал при рассеянном свете фонарей. Щенок закружился рядом с шиди, а затем окончательно утихомирившись, притулился прямо у него под боком. Цзышу же подошел к спящему, медленно опустился на корточки, невесомо огладил по-мужски утонченные черты лица, не смея тревожить покой, оправил края широких рукавов, что были расшиты бархатом. Черный цвет домашнего ханьфу создавал поразительный контраст холодной платине волос. Сейчас их длина была собрана в свободный низкий хвост шелковой лентой в тон одеяниям. Казалось, будто на чистейший снег пролили черную тушь. Воистину завораживающее зрелище. Обычно белый цвет волос прибавлял возраст, но в случае с Вэнь Кэсином все работало наоборот: они делали его более юным. Особенно сейчас, когда он так трогательно подложил сложенные лодочкой ладони под щеку.       Цзышу потянулся было за шалью и уже практически укрыл младшего, когда тот начал просыпаться. Так текуче и томно, что разительно отличалось от тех первых раз, когда он, вскидывался резко и моментально. Шиди наконец-то научился доверять этому месту в том числе. — Доброе утро, – Чжоу Цзышу мягко огладил волосы, провел раскрытой ладонью дальше вниз до плеча, наблюдая за волшебством пробуждения. — Цзышу… – уголки губ изогнулись в слабой улыбке. Кэсин приоткрыл глаза, вслушиваясь в негромкие, ласковые интонации родного голоса. — Что-то случилось? Шэньюаню опять приснился кошмар? Серьезно, этому мальчику нужно уже вырастать из сказок. — Мой строгий Лао-Вэнь, – Цзышу ни на йоту не поверил в эту самую строгость, потому что конечно же Вэнь Кэсин сделал бы все, чтобы унять беспокойство любого из учеников. — Мы же оба прекрасно знаем, что расскажешь. И ему нужна не столько сказка, сколько твоя забота, а еще булочка и теплое молоко. Я думаю на второе он рассчитывает больше. Кэсин негромко хмыкнул: — Куда мы катимся?! С млада расчет. Ученики под стать своему учителю! Цзышу хоть и мгновенно, но несколько лениво парировал: — Что за вздор?! С детства не пил молока. — То есть, всего остального лорд Чжоу не отрицает? – фраза, по всей видимости, должна была звучать, как небольшая подколка, которая изначально обречена на провал. Ни тогда, когда в голосе и взгляде карих глаз плещется сонливая нежность. Кэсин сейчас – воплощенная томность и мягкость. Без какого-либо подтекста на страсть и желание. Такого Лао Вэня хотелось баюкать в объятьях, скрыть от всего остального мира, единолично купаться в этой теплоте и отдавать взамен все, что теплится в нем самом, как может, как умеет. Пусть это будет всего лишь на всего до того момента, когда привычная рутина вновь захватит их с головой. Цзышу всегда был ужасным собственником, и годы не властны были это изменить. — Хорошо, А-Сю, давай я приготовлю для тебя завтрак. Дай мне минутку, – Кэсин провел раскрытыми ладонями по лицу, пытаясь согнать дремоту, порывался было уже встать, но старший мужчина придержал его, жестом прося пододвинуться. Лао Вэнь удивленно моргнул, но молча сделал так, как его просили. Чжоу Цзышу подложил под спину несколько подушек, нашел удобное положение, а после, привлек к себе заторможенного Кэсина. Как только мужчина удобно устроился у него на груди, Цзышу деликатно убрал длинные пряди светлых волос с плеча, кончиками пальцев приласкал скулы, чуть приподнимая за подбородок. — Ну и куда ты собрался? Ведь еще совсем сонный… Помимо нежности в этих бездонных омутах плескалось столько любви и преданности, что порой это казалось чем-то нереальным. Ведь за какие-такие благие деяния Чжоу Цзышу мог заслужить подобное в самом-то деле? Так естественно коснуться этих тонких губ в неторопливом поцелуе, затем подняться чуть выше переносицы. — И все же, А-Сю, что случилось? Почему ты так рано встал? — Ты оставил меня одного в нашей холодной постели, сбежал не весть куда, вынудил меня выйти в эту сырость… так что вопрос «что случилось», должен задать тебе я. Все хорошо, Лао Вэнь? Голос Чжоу Цзышу имел множество оттенков и тонов. Совершенным особняком держалась особая (помимо всех прочих) интонация для Вэнь Кэсина, когда мужчина хотел быть услышанным. В ней не пела сталь, но спокойные ноты звучали таким образом, что становилось понятным – лучше не увиливать и сказать все, ничего не утаивая. Кэсин слишком привык все нести в одиночку, порой задвигая себя на самый дальний план, будто бы не считал это чем-то важным. Чжоу Цзышу с присущим ему пониманием ненавязчиво показывал и приучал свою неразумную родственную душу, что важен и нужен, что он больше не один. Нет ничего в этом мире, чего бы Чжоу Цзышу не сделал ради Вэнь Кэсина. Младший мужчина грелся в этих сильных руках. Он прислушивался к ровному дыханию брюнета и как никогда ощущал мир и покой. — Все хорошо, А-Сю, правда. Мне просто не спалось, будить тебя тоже не хотелось, поэтому ушел сюда. Думал проветрить голову, да занять себе книгой. — Видимо книга совсем нудная, раз она тебя сморила, – усмехнулся Цзышу, касаясь губами беловолосой макушки. — Ну-ка, давай посмотрим, что это за чудной текст, который можно использовать в качестве снотворного? – левой рукой, которой до этого поглаживал Вэнь Кэсина по спине, брюнет потянулся к позабытому томику. Младший, однако, проворно перехватил старшего за запястье. Между ними завязалась абсолютно мальчишеская возня, разбудившая Иго. Впрочем, щенок с минуту понаблюдав за странными игрищами людей, зевнул, да и снова улегся спать. — А-Сю, хозяину поместья и наставнику не пристало заниматься подобным ребячеством! – Кэсин хоть и не собирался сдавать свои позиции, но сдерживал игривый натиск старшего мужчины как-то вяло и без особого рвения. Цзышу очаровательно улыбнулся: — Да ладно, Лао Вэнь, не сборник же Луна ты читаешь в конце концов! Или же?! – мужчина делано округлил глаза. Кэсин цыкнул. Его пальцы расслабились, позволяя Чжоу Цзышу наконец забрать том себе. — Стареете, Лорд Чжоу, как и ваши подначки! Чего я там не видел? Нелепость. — Ой, ой. Как официально, – Цзышу поморщился, но при этом уголки его губ все еще изгибала легкая усмешка. Мужчина повертел книжицу в своей руке. Ничем непримечательная, в приятном на ощупь шелковом переплете зеленого цвета. — Это же дамский роман. Серьезно, Лао Вэнь? — Нужно же знать, что занимает юные умы, – чопорно ответил Кэсин. Он наконец отвоевал томик у старшего, нравоучительно, а еще немного из чувства вредности, приложил им возлюбленного по лбу. Правда совсем едва, практически даже не касаясь. — Разумеется, Лао Вэнь как никто другой понимает, как надо воспитывать подрастающее поколение! Вэнь Кэсин важно покивал: — Именно. Если поклонишься мне три раза, то я готов обучить тебя всему, что знаю сам. Его шиди, такая мстительная зараза, у которой, как оказалось, просто превосходная память. — Надо полагать, обучение будет проходить в частном порядке? – Цзышу склонился к младшему, внимательно смотря тому в глаза. Урчащие нотки в его голосе уже привычно заставили Кэсина скрыть за густыми ресницами смущённый взгляд темных глаз. Ну он же всерьез не рассчитывал, что Чжоу Цзышу оставит без ответа эту шпильку? — Как бесстыдно! — Ой ли? – Цзышу ехидно изогнул бровь, — я-то именно об учении толкую, а ты о чем подумал, Лао Вэнь? Кэсин ничего не стал отвечать, только лишь боднул плечо старшего мужчины лбом. — Люблю, когда ты смущаешься. — Мечтай! – фыркнул Кэсин, пытаясь подавить зевок. — Если серьезно, то как наставники, мы должны следить за тем, что занимает детские умы. Кстати о них, – в этих надёжных объятьях было слишком хорошо и абсолютно не хотелось никуда вставать, однако настала пора приводить себя в порядок и начинать новый день. — Скоро настанет время ученикам вставать, слуги уже начали подготовку к завтраку? Цзышу покрепче прижал Кэсина к себе, останавливая того от лишних телодвижений. — Еще нефритовый заяц не приготовил свое лекарство «Мао» на луне, а ты все порываешься куда-то убежать. На кухне уже во все кипит жизнь, сам видел, если тебе от этого станет легче. У нас прилежные слуги, Лао Вэнь, так что тебе не о чем беспокоиться. Утихомирься. — Как скажет мой Лорд, – в тоне голоса и в том, как Вэнь Кэсин моментально расслабился присутствовала мягкая покорность, предназначенная лишь для одного Цзышу. Вот как сейчас, прохладные пальцы лаской проходятся по четко очерченным скулам и шее. Чжоу Цзышу улыбнулся, оставляя легкий поцелуй на тыльной стороне тонкого запястья.       А дождь все продолжает напевать свою переливчатую мелодию. Цзышу мечтательно вслушивался в нее, позволяя себе расслабиться. В голове восхитительно легко и пусто. Тяжесть в груди, возможно, еще не исчезла, но будто бы стала не такой монолитной, потому что дышать стало определенно легче. Мужчина вновь коснулся губами светловолосой макушки, нежа длинные пряди размеренными поглаживаниями. Стоит только бледному солнцу лениво выглянуть из-за туч над крышами поместья Четырех Сезонов, как смутные очертания теней растворяются, становятся единым целым с его дымчатыми лучами. Мастер не соврал. Призраки действительно растворяются с рассветом.