Вся моя любовь.

Время может убить и физически, да вот только не способно оно освободить от чувств, выжженных на сердце словами, которые теперь виднеются кровавыми подтёками. Вроде была ненависть, та самая, от коей зубы сводит и начинает кровь в венах закипать. Оказалось, думать подобным образом не то, что опрометчиво, скорее безрассудно. А после приходит осознание, отчего хочется выть. Нечто, что чётко прозвали любовью, трогает душу, докапываясь до самой сути. А какова эта суть то? Быть может, безразмерное счастье? Если так, то гори тот к чертям, кто придумал такой несусветный бред. Приходит только боль. И да, она соединяется с самоненавистью, после чего на себя даже в зеркало смотреть отвратно. Сергей понял, что дал слабину, когда окончательно провалился в омут из грёз о невероятном, по словам многих людей, майоре. И так это резко произошло, что одуматься и остепениться, попросту не получилось. Оставалось только смириться. Конечно, изначально он счёл это за банальное восхищение. В конце концов, взрослый человек, владелец социальной сети как-никак. Неужто понять чувства не в силе? По сути, в какой-то степени человек запрограммирован, значит ли это, что его код тоже можно переписать? И Разумовский пытался, правда пытался. Выходило как-то слишком слабо. А потом времени на анализ ситуации совсем не осталось. События слишком быстро происходили, смешиваясь в полнейшую неразбериху. После того разговора в офисе всё вообще было как в каком-то тумане. Разговор, удар, осознание. Провал в памяти. На руках кровь Игоря, а сами эти руки в наручники скованы. Тело сжато костюмом, да так, что даже дышать трудно становиться. Вспышки камер, полное непонимание, и всё ещё жуткая боль, разрастающаяся в груди и плетущая длинные лозы, захватывает то, что осталось от прожжённого сердца. И все мысли не о задержании или желанной свободе, вовсе нет. Все мысли лишь о нём. Что теперь подумает Игорь? Быть может, он и думать об этом всём не будет, да и не желает от слова совсем. Зачем ему это надо. Это же не он от мыслей о беспощадной и глупой любви страдает. Работу сделал и забыл. Такие размышления загоняют в более сильную панику и печаль. Кости неистово ломит, а пальцы трясёт сильнее, чем при многочисленных приступах. И почему-то Разумовский совсем не тревожится за то, что с ним случится в дальнейшем. Его волнует только одно. Гром. Игорь чёртов Гром. Его личная катастрофа, не иначе. Даже Птица это не остановил, хотя вполне мог. Просто в Громе увидел слишком большой потенциал, стоящего соперника. А чувства уж никак не отключит, это невозможно. Он скорее жить мешал. Хотя, это даже жизнью толком то и не назвать. Так, стал подопытной крысой для Рубинштейна и его этой долбаной психушки, где пациентов только пытают их же демонами, выводя болезни на новый уровень. Серые обитые стены не помогали укротить бесконечный поток мыслей – напротив, только усиляли и этим же сводили с ума. Мозг никак не мог успокоиться даже спустя практически год. Одержимость, другим словом и не назвать. Уж лучше сдохнуть, чем продолжать жить подобным образом. И эти таблетки… Они приводили Птицу в бешенство, а он, в свою очередь, уничтожал и без того шаткие остатки личности Серёжи. Единственное, что спасало, это воображение. Когда в палату вбежал Игорь, Разумовский подумал, что у него опять случился приступ. Не может такого случиться в его паршивой реальности. Удар отрезвил. А затем ещё один, и ещё. Но губы всё равно сложились в еле заметной улыбке, хоть и было невероятно больно. Защитный механизм ли? Или же действительно какая-то потаенная часть души в этот момент улыбалась и ликовала? — Игорь, остановись, прошу. — кое-как выговаривал рыжеволосый, чувствуя во рту привкус металла и соли. Он уже не мог что-либо сделать, просто считывал в полюбившихся сероватых глазах чистейшую ярость, кою не видел, наверное, даже в своих самых ужасных кошмарах. Распылявшуюся, как пламя и уничтожающую всё, до чего сможет дотянуться. — Пожалуйста. В немом крике растворяется вся боль, скопившаяся в сердце и протекающая по артериям вместо крови. Тело продолжают бить, Серёжа отводит взгляд и проваливается в укромы собственного сознания. Как-то даже тревожно от того, что может дальше последовать, от убийственной неизвестности. Смерть? Сейчас она была как никогда желанной. Да и умирать было вовсе не страшно. После тех бликов в глазах. Ох, он готов всё ради них отдать, целиком и полностью, пусть даже больше, к сожалению, не сможет их увидеть. Безрассудно и самонадеянно? Да, но кто судьи? Сознание фантомно растворяется и наступает забвение, за ним и осмысление. Разумовский любит, пускай и корит себя за это пуще прежнего. Птица улетает, ненадолго оставляя в смятении. Лицо прожигает, но душевные пытки обгладывают кости куда сильнее, чем огонь. И что-то оставшееся из рассудка кричит о том, что нужно действовать. Сергей не может. Картинка расстилается мутной пеленой в глазах, но он знает только одну вещь. Игорь не должен здесь находиться априори. Если Рубинштейн что-то с ним сделает, Разумовский просто не выдержит, совесть пытать будет на протяжении всего времени. Однако трудно пошевелиться, остаётся надеяться на лучшее. Хоть когда-то хорошее действительно случилось, по крайней мере, на первый взгляд всё так и выглядело. Покачивание лодки слегка успокаивало, несмотря на факторы, повлёкшие за собой данные обстоятельства. Каждая секунда ценилась, словно кусочек чистого золота. Частички свободы жадно заглатывались вместе со свежим воздухом. Прядки немного слиплись от пота и пристали к лицу. Раны побаливали, но это не шло абсолютно ни в какое сравнение с тем, что было на сердце. — Игорь, когда всё кончится, не возвращай меня в эту больницу. Всё, что угодно лучше, чем быть там. — поворачиваться и смотреть в ртутные, убитые всей ситуацией глаза, было до ужаса стыдно и боязно. Не хотелось вновь видеть ненависть и отчаяние, как в первый раз в ту роковую встречу — Я подумаю. — голос звучит неестественно и немного жутко. Что-то от этого ответа резко трескается в груди и разлетается осколками. Недоверие, оно логично, безусловно, но почему-то хотелось иного отношения. Рациональность отошла на другие позиции, подводя как никогда. — Если Олег и вправду жив, что ты с ним сделаешь? — Ну, до суда он точно не доживёт. — Ты убьёшь его? Я был о тебе лучшего мнения. — Послушай, ты мне ещё про милосердие расскажи. Ты был готов убить тысячи людей. Даже если этого хотела твоя вторая личность, это тебя не оправдывает. — слова ударили острым лезвием под дых, рыжеволосый резко дёрнулся. Надо же, как несколько предложений могут с лёгкостью его задеть. — А я не надеюсь на прощение. Но если мне придётся пожертвовать жизнью, чтобы спасти людей, я сделаю это. — парень нервно оглядывается, осмеливаясь посмотреть на Грома хоть немного. Прокусывает тонкую кожу губ до крови, алые капельки остаются на белых зубах, тем самым показывая некое отличие. Молчание. Тотальное безумие. Абсолютный эскапизм и эллипсизм, ощущающиеся в удвоенной силе. Действия механические, трясущиеся пальцы в спешке набирают на клавишах различные комбинации, взгляд бегает по огромному экрану. Затем… Знакомая тёмная сущность обхватывает и уносит здравомыслие, забирая контроль над всем. Доносятся выстрелы. Сначала пистолета, затем и дронов, прилетевших по чётко заданной команде. Игорь видит. Это не он. Не тот Серёжа, что покорил его ещё тогда, год назад. Не тот, что робко и растерянно смотрел, когда с ним заводили разговор. Иной, не укравший его сердце. Чтобы осознать это, потребовалось много жертв и времени. Игра живыми людьми ради того, чтобы Гром мог совладать и смириться с самим собой, что было неимоверно тяжело. Но сейчас, смотря на Разумовского он признаёт, он влюблён в убийцу. И судя по всему, это нормально. Для него так уж точно. Может, поэтому шаги становятся единственным правильным действием и приближение к Сергею тоже. Рыжеволосый хватается за тёмную куртку, прикладывает чужую руку к груди и чувствует, как собственное сердце пытается пробить рёбра будто клетку. Глаза снова сменяются на глубинно голубые, в них таится не то, что океан, скорее что-то особое, несуществующее в нашей реальности. Руки подрагивают как от холода, а зрачок пытается сфокусироваться на чём-то конкретном. — Игорь? — произносит практически шепотом, замечая, как слёзы скатываются по щетинистой щеке. — Не плачь обо мне, я этого не стою. Пожалуйста, — его резко прижимают к вздымающейся груди, отчетливо слышится ровный, но динамичный ритм сердца. Ткань футболки постепенно становится влажной и прилипает к телу. — Игорь, прошу тебя. — Всё это из-за моей глупости, понимаешь? Я во всём виноват! — брюнет срывается на крик, выражающий всё раннее накопленное. — В чём ты виноват? Если тебе и нужно винить кого-то, то только меня. — парень всхлипывает и зарывается носом поближе к теплу. — Мне не нужно снисходительности, поверь! — Но ты болен, это основной фактор трагедии. Я весь год буквально места себе не находил, думал, что за хуйня со мной происходит. И почему-то дошло только сейчас. — Мы - просто жертвы обстоятельств, Игорь. — Серёжа прикрывает веки и измученно выдыхает, словно в попытках полностью опустошить лёгкие. — Я… думал о тебе. Рисовал твой образ, но пытался выкинуть его из головы. А к чему это вообще? По сути, действия без положительного продолжения. Нет перспективы. — Перспектива есть всегда. Может, не та, на которую мы рассчитываем, но она всё же есть. И так называемая любовь, если то, что с нами происходит можно так обозвать, тоже есть. — Она сожрала все, что у меня осталось. Нет теперь души, есть только горький осадок, как от свежесваренного кофе. Нет, блять, и всё! Да и когда была, то была некрасивой. Он уродлив и снаружи, и внутри. Гнилью пропитана душа, да чужими унесёнными жизнями. О какой любви в таком случае может речь идти? Это незапачканное кровью чувство, а не такая интерпретация, какая у него выходит. Грязный человек не должен даже думать о подобном, не говоря уже об исполнении сие благодати. — Это мой приговор. Насколько я аморален в этом мире поражает моё сознание. — дыхание становится обрывистым. Казалось, Разумовский забыл как воздух втягивать надо. — Дыши, просто дыши. — пальцы перебирают спутанные рыжие волосы. Былого блеска в них нет, но почему-то особое наслаждение спокойно перебирать каждую прядь и забывать о реальности. — Я уничтожил почти всё, что ты так любишь, и мне нет места рядом с тобой. Но, буду честен… Несмотря на то, что прощения я не жду, могу сказать, что люблю тебя, правда. А может, когда-нибудь и ты меня полюбишь. — Если бы не любил, всего бы этого не было! — Что… Губы Игоря нежно и трепетно соприкасаются с Серёжиными, словно это единственное, что может их спасти. В ответ рыжий только крепче сжал его руку, ощущая, как грубые пальцы вдавливают разбитые костяшки, будто в попытках подать некий знак. Это было как блаженство, что и во снах никогда не снилось. Живот приятно сводило, как от тех самых бабочек из романов. Полное успокоение, наконец-то. Всю жизнь такое состояние казалось лишь химерой, а тут вдруг реальностью стало. Разумовский нехотя отстраняется и смотрит в любимые глаза. Слёзы блестят на бледной коже как утренняя роса, а лицо озаряет лёгкая улыбка. Подумать только, он поцеловался с ним. С Игорем, мать его, Громом. С тем, кто из головы год не вылезал и веру в жизнь поддерживал. Этот контраст эмоций, он… удивляет и радует одновременно. — Жизнь - такая херовая штука, серьезно. Влюбились мы, а страдает весь мир. — брюнет легко рассмеялся и положил голову к Сергею на плечо, прикрыв глаза. — Наверно, всё так и должно было случиться. — Но не так же драматично. Хотя, в конце концов, это кажется искренним. — А знаешь, что ещё искреннее? — парень опустил взгляд и погладил Игоря по щеке. — Удиви меня. — Вся моя любовь. — Наша. А ещё это название песни. — Игорь! Такой момент испортил…