от грома укрою (в своих объятиях)

      Июль выдаётся на редкость душным. Нещадное, яркое до боли в глазах, солнце палит питерские улицы и крыши домов и сушит деревья. Над асфальтом висит жаркое марево, и от духоты в воздухе сложно дышать. «Не иначе как грозой всё это дело кончится», – кряхтит вахтёрша тётя Люба. От Олега, который вместе с Серым помогает ей туалетную бумагу на рулончики наматывать, не укрывается серёжина натянутая улыбка.       Серёжа грозу не любит. Боится даже. Признаётся в этом однажды Олегу смущённо, словно в чём-то позорном: мальчишка взрослый, а бури боится, глупый какой. Теребит край футболки взволнованно, но в глаза смотрит, пока выговаривает запретное «боюсь». Олег и не думает смеяться. Олег понимает и принимает, кладёт руку Серёже на плечо и говорит, что признать свой страх – уже подвиг, и что Серёжа совсем не слабый, раз боится грозы.       У Серёжи, кстати, веснушки становятся от солнца ярче, чем когда-либо, и Олег каждый день помогает ему собрать растрёпанные рыжие волосы в хвост, чтобы было не так жарко. Мальчишки, кричавшие Серёже вслед «рыжий, рыжий, конопатый!», теперь ходят притихшие и даже с Серёжей зашуганно здороваются. (С разбитой губой разговаривать и тем более смеяться, вообще-то, затруднительно. Олег знает.)       В жару их дни не особо разнообразны. В комнате душно даже с открытым окном, поэтому они выходят на улицу. Серёжа сидит под деревом, в тени, и что-то старательно рисует в тетрадке, пока Олег гоняет по двору мяч. Волков таскает из ближайшего ларька любимую серёжину газировку в жестянках, только чтобы загадочно прошептать: «А у меня для тебя кое-что есть», – и увидеть, как зажигаются радостью голубые глаза. Они делят одну баночку на двоих – хотя Олегу совсем не нравится, как лопаются на языке пузырьки. Просто Серёжа смотрит так, что отказать тяжело.

***

      Гроза наконец приходит однажды ночью. Серые тучи съедают последние звёзды, задевают мокрыми краями верхушки тополей и неспешно плывут по небу, иногда глухо рыча и пуская там и сям яркие молнии. Всё замирает в ожидании ливня – ни листочек, ни травинка не шелохнётся, ветер до поры до времени прячется в тёмном переулке, чтобы потом вдруг пронестись по улицам, стуча в стёкла и поднимая пыль с сухого асфальта.       В детском доме «Радуга» все спят. Ну, почти все.       – Оле-еж.       Олег морщится во сне, переворачивается на другой бок.       – Оле-ежа-а, – снова зовут, дрожаще и испуганно, и Волкова неловко трясут за плечо. Он наконец открывает глаза, трёт их кулаком. В серой полутьме у его кровати стоит рыжее солнце в растянутой футболке и слишком длинных штанах.       – Серый? – бормочет сонно Олег и встряхивает головой, сбрасывая остатки сна. – Что-то стряслось?       В открытую форточку врывается шквальный ветер, звенит стёклами, секундной вспышкой сверкает молния, и по крыше детского дома прокатывается глубокий, рычаще-голодный раскат грома. Серёжа ойкает.       – Гроза, – шепчет он виновато, и в его глазах Олег видит отблески какого-то животного, благоговейного ужаса перед бушующей стихией. – Ты прости, что я разбудил, я просто-       Снова гром, на этот раз ещё раскатистей, и Серёжа почти приседает на пол от страха. Олег всё понимает. Он приподнимает одеяло, и Разумовский забирается к нему, тут же холодные ноги переплетая с тёплыми олеговыми. Он прячется под одеяло почти с головой, и Олег с улыбкой думает о лисёнке, спрятавшемся в норе от чего-то страшного. Прячется он в норе у волка, но это не имеет значения: волк этот никому лисёнка в обиду не даст.       – Так лучше? – Олег приобнимает Серёжу за плечи, и тот прячет холодный нос в его плече.       – Намного. Спасибо, Волч.       Выходит приглушённо, немного невнятно. По стеклу стучат первые капли дождя.       – Ты пришлёпал ко мне посреди ночи, чтобы от грозы спрятаться у меня под одеялом? – уточняет Олег. Прядка серёжиных волос щекочет его щёку, когда тот кивает.       – А если в здание шибанёт?       – Не шибанёт, у нас громоотвод.       – С чего ты взял?       Серёжа, высунув нос из-под одеяла, испуганно смотрит на Волкова, в его глазах глубокими лужами снова зарождается паника. Олег мысленно даёт себе подзатыльник.       – Есть, есть громоотвод, – поспешно заверяет он. – Я пошутил.       – Дурак, – бормочет Серёжа.       – Я знаю, извини. – Серый обиженно сопит, и Олег добавляет: – А даже если б и не было, я бы всё равно тебя никакому грому в обиду не дал.       Серёжа приподнимается на локте. Рыжая прядка спадает ему на глаза, но он будто совсем этого не замечает. Он глядит на Олега – пронзительно, внимательно и чуть-чуть тревожно, и внутри Волкова что-то рождается – нежное, мягкое и мокро-тёплое. Он ещё не знает ему названия, но это что-то по-хозяйски устраивается в его груди, где-то у солнечного сплетения, и легонько толкает в рёбра: мол, действуй.       – Обещаешь? – Серёжа прикусывает губу и слегка хмурится. Замирает на мгновение, а потом вдруг, будто решившись на какой-то отважный шаг, протягивает Олегу мизинец.       «Действуй!» – кричит нежное что-то в груди. Волков заправляет непослушную прядь за ухо и цепляется своим мизинцем за серёжин. Крепко – не оторвать.       – Обещаю, – говорит он твёрдо. – Веришь?       И Серёжа верит.

***

      Олег просыпается резко, когда – как ему кажется – что-то взрывается. Первая реакция: прикрыть голову руками, зажмурить глаза, чтобы горячий песок не пробрался под веки. Действует выработанная годами привычка: колени к груди, губы тоже сжать – только бы не песок, этот проклятый, вездесущий, колючий песок... Вокруг всё рушится, но, дёрнув рукой, Олег вместо песка натыкается на подушку.       Дома.       Он дома.       Олег проводит ладонью по лицу. Выдыхает. Война закончилась – для него уж точно. Осталась где-то там, за сотни километров отсюда. И Олег больше никогда не вернётся к ней: достаточно шрамов на его теле, достаточно кошмаров по ночам. Он дома, с Серёжей. Серёжей?       Тянется к другой половине кровати, чтобы убедиться: пустая. Может, в ванную отошёл? Воды попить? Олег упрямо игнорирует настырный шёпоток в голове, бормочущий что-то о вернувшейся Птице или потных кошмарах, выгнавших Серёжу из постели. Во время грозы. У нас всё хорошо, яростно думает Олег, всё хорошо.       Он находит Разумовского в гостиной. Тот сидит на подоконнике, колени обняв, и носом почти прижавшись к стеклу, смотрит куда-то в мокрую темноту. Олег заталкивает страх куда поглубже – у них всё хорошо, всё хорошо, – и зовёт:       – Серый?       Осторожно дотрагивается до чужого плеча. Серёжа молча покачивает головой.       – Гроза, – говорит он просто, словно это всё объясняет. В дрожащем полумраке молний он выглядит совсем неземным, будто уйдёт вместе с дождём, когда тот кончится. Олег подавляет желание сгрести его в охапку, отнести обратно в кровать и обнять крепко-крепко, чтобы заземлить, не дать никуда уйти. Больше – никуда.       За окном гремит – протяжно, тяжело, гром вибрацией проходит по стенам дома, ливень будто лишь усиливается. Серёжа плотнее прижимает колени к груди и дёргает плечами. Олег отстранённо замечает, что тот без излюбленного своего халата и даже без носков. (Опять потом ноги как ледышки будут, что же ты, родной?) Очередная молния раскалывает тёмное небо на сотню мелких трещин.       – Красиво, правда? – шепчет восхищённо Серёжа. Виновато замечает: – Я поэтому встал. Хотел посмотреть. Разбудил тебя?       – Сам проснулся. Увидел, что тебя нет, – Олег наклоняется и невесомо целует плечо. – Решил проверить.       Разумовский встряхивает головой – мол, видишь, я в порядке, спасибо за беспокойство, я ценю это. Он кажется тонким, как подросток, и Олег – Олег вспоминает.       – А в детстве ты грозы боялся, помнишь? – произносит он. – И даже когда подрос, вроде лет шестнадцать тебе было, всё равно приходил ко мне. Прятался у меня под одеялом.       Серёжа дёргает кончиком губ.       – Не знаю, что делал бы без тебя. Я тогда так боялся, так боялся. И грома, и молний, и дождя слишком сильного. Думал, с ума сойду от ужаса.       – А сейчас не боишься?       Серёжа усмехается ломано. Олегу его улыбка не нравится: она треснувшая по краям и такая хрупкая, что её бы придержать кончиками пальцев, чтобы не рассыпалась совсем.       – Все мы изменились, Волче, – шепчет Сергей. – Смешно после всего, что было, бояться грозы. – И после паузы добавляет так тихо, что за шумом дождя его еле слышно: – Да и Гром в моей жизни был пострашнее.       Олегу хочется что-нибудь ударить.       – Я могу его убить, – говорит он нарочито спокойно и ни секунды не сомневается в сказанном. – Ты же знаешь, родной, что одно твоё слово – и весь мир будет гореть.       Он чувствует, как слегка начинают дрожать ладони от внезапного желания защитить Серёжу. Причинить боль тем, кто причинял боль ему. Олег бы и правда сжёг весь мир, не задумываясь, оставил бы его в дымящихся руинах, развалинах, – лишь бы его Серый, его солнечный, добрый до слёз Серёжа стал счастливым.       Олегу Волкову и даром этот мир не нужен, если в нём Сергей Разумовский не счастлив.       В серёжиных глазах, когда он поворачивается к Олегу полностью, тоже идёт дождь. Они голубые. Голубые-голубые, ничуть не жёлтые, как тогда, в стерильно-белой, пропахшей лекарствами палате, когда одного шелестящего «Гром...» хватило, чтобы ладони олеговы превратились в кулаки. Тогда Олег не заметил, не обратил внимания. Он никогда себе не простит, что поддался тогда на желтоглазое безумие и оставил Серёжу там ещё на год.       Сейчас глаза напротив бездонно-голубые, и Олег уже знает, что Серёжа ответит.       – Не надо, Олеж, – Разумовский кусает сухие губы. – Хватит жестокости. Достаточно людей пострадало из-за... нас.       Хмурит брови несчастно – вспомнил, снова вернулся мысленно в те страшные дни. Олег бы забрал у него эти воспоминания, все до единого, лишь бы себя винить наконец перестал.       – Это был не ты, – тут же напоминает он, сжимает легонько плечо. – Птица.       – Это были мои руки. Мои деньги. – Серёжа жмурится, по окну стучат мелкой дробью брошенные ветром капли дождя. – Я столько боли причинил, столько...       – Это. Был. Не ты, – чеканит Волков. – Это я должен был защищать тебя. Я обещал. И не сдержал обещания. Это полностью моя вина.       Серёжа удивлённо поднимает мокрые глаза.       – Не твоя.       – Нет, моя. Я клялся тебе, что вернусь, обещал, что не брошу, а что в итоге? Чуть не опоздал. Чуть не потерял. Ты сошёл с ума, пока я где-то там пытался доказать себе, что чего-то стою.       Олег бережно касается серёжиной щеки. Тот замирает, только к ладони родной по привычке жмётся. Прикрывает глаза, дрожит:       – Прости.       – Мы говорили об этом, җаным. Я давно тебя простил. А ты меня?       – Всегда.       Словно в подтверждение клятвы, как колокол какой-то неизвестной, тёмной церкви, гремит гром. Серёжа наклоняет голову, чтобы оставить поцелуй на олеговой ладони.       – Обними меня, – просит он шёпотом, не открывая глаз. – Пожалуйста.       И Олега не нужно просить дважды. (Серёже Олега вообще просить не нужно: тому одного взгляда серёжиного достаточно, чтобы горы свернуть.) Волков тянется, чтобы прядь рыжую за ухо убрать, – этот жест знакомый и полон самой невинной, чистой нежности – и обнимает. Серёжа трётся щекой о мягкую футболку, – мягче только олеговы объятия – и в этих тяжёлых, тёплых руках ему наконец-то совсем не боязно.       – Я тебя люблю. Очень-очень сильно, – бормочет он в шею Олега. – Ты знаешь это?       Волков целует рыжий затылок, висок, и Серёжа ощущает чужую улыбку на своей коже.       – Я не только знаю, но и чувствую, родной. Веришь?       И Серёжа верит. Как верил всегда. Потому что с Олегом – только так.       Их вера – единственное, что их спасает.