Мёд и горечь

I

«Даже если мы все умрём здесь, я не дам тебе умереть первым» Моцзэ молча наблюдает за этой глупостью, сохраняя отстранённость и безразличие. Два дурака, которых он видит, совершенно точно ничего ему не напоминают. Ничего. Да и нет у них времени на такую чушь. Ещё немного промедлить — и всё закончится. И от пылких обещаний уже точно не будет никакого толка. Потому он и не даёт их. Цзяоцю это знает получше многих. Жаль, что сейчас он не подтвердит это. Моцзэ молча отворачивается, укрываясь в тени. Может быть, ему стоило ускользнуть, как он и собирался, и быть уже далеко отсюда. Сообщить генералу Фэйсяо и ждать указаний. Делать то, что он должен, — просто преданно защищать её. Он ведь её телохранитель, а не его. Цзяоцю уже не помочь. Если жизнь дорога вам, то не пытайтесь. Бросаться спасать его, угодя прямо в лапы зверя, — самоубийство. Это всё, что он им сказал. Этим двум дуракам, что не смотрят по сторонам, а исключительно друг на друга, бросая несбыточные обещания. Моцзэ почти презирает их. И ускоряет неслышный шаг. В конце концов, он же знает — Цзяоцю не так глуп и бессмысленной жертвы он не оценит. Он достаточно сообразителен и потому — может справиться со всем сам. Обязательно должен справиться. Они встретятся снова, как и всегда. Что бы их ни ждало, каким долгим ни стало бы заточение — коих пережито уже так много. Они увидятся через пару дней. Пройдут вновь по городу, очищенному от скверны. Молча разделят приятный ужин. Цзяоцю бы, конечно, понял. Всегда его понимал. Без слов и ненужных клятв. Позволяя смотреть украдкой, как мягко ветер играет в его волосах, пока в них тлеет заходящее солнце. Что окрасит всё небо кровью — когда розовый станет красным. «Даже если мы все умрём здесь—» Моцзэ сделает всё, что должен. Чтобы их смерть не была напрасной.

II

Он хотел бы сберечь утраченное — память о кратких прикосновениях. Пальцы, обтянутые перчаткой, что мимолётно ложились ему на грудь. Улыбка, скрытая за взмахом веера. Отблеск сощуренных глаз, что так редко распахивались чуть шире — лишь доля секунды, словно маячащий в дымке мираж, что развеется, станет пылью. Пеплом выгоревшего костра. В каждом беглом движении рук — огонь. В каждом пойманном на губах дыхании. Во взволнованном голосе — мёд и горечь. В последнем брошенном через рёв мечей: «Ты должен бежать отсюда». И Моцзэ сделал это — конечно, сделал. Единственное, что мог тогда предпринять, — бросить там Цзяоцю, что не мог сбежать вместе с ним. Оставить его одного. Без сомнений, не обернувшись, ничем не выдав нахлынувшего волнения, что не может себе позволить. Возвращаться — безумие. Они оба об этом знали. Моцзэ хотел сохранить лишь это — то, что останется где-то в памяти. Из чего прорастёт потом древо скорби, в каждой ветви которого спит огонь. В каждом кратком прикосновении, в каждом вздохе — всё, что могло бы гореть чуть дольше. Согревать или опалять. Воспоминания смеркнут — таков исход. Но Моцзэ хочет их удержать. Может, совсем немного — всего лишь отблеск, прорезающий тьму маяк. Хоть что-то. Что он мог сохранить глубоко внутри. И хоть это сберечь и не потерять.

III

Всё, что останется там — в Доме Кандалов, на глубине непроглядных вод, никогда уже не вернётся. Среди тьмы, где он бросил Цзяоцю одного — где всё, что он делал, становилось для них последним. Последний взгляд из-под вздрогнувших век и последний оклик: «Беги, если можешь» Только это Моцзэ и мог. Растворившись в тенях, разрезая воздух, что стал плотным, густым и таким тяжёлым. То, что он делал всегда, — избегал преследования, ускользал из любых оков. Без сомнений, не оборачивась. Изменилось ли что-то? Если он снова и снова прокручивает то мгновение, словно впервые был не уверен — мог ли сделать что-то иначе? Задержаться чуть дольше, попробовать дать отпор? Бесполезно — и равносильно смерти. Бессмысленной, между прочим. Каждый знал, на что способно это чудовище, ненавидящее лисий народ. Семь сотен лет заточения — Моцзэ сложно представить, насколько же это много. Так был ли шанс, что Цзяоцю не умрёт, оказавшись там в одиночестве? Что массивные когти, так долго желавшие впиться в плоть, ещё не вспороли грудную клетку, не разорвали на части, как спелый плод? Моцзэ хочется думать о чём угодно — о том, как часто он слышал о разных блюдах, об острых специях, редких травах. Слушать размеренный мягкий голос — того, кто, забывшись, так часто сравнивал что угодно с приготовленной им едой. Обернуться и встретить сощуренный долгий взгляд. Как обычно, спросить, что же будет у них на ужин. И услышать далёкий шёпот, проходящий сквозь толщу воздуха: «Беги, если можешь» Но было ли это нужно? Всё, что оставлено за спиной, не вернётся с глубин потемневших вод, где Цзяоцю уже не помочь, где в его замершем взгляде, должно быть, лишь страх и боль. Предначертанный ужас смерти. Всё, что он делал в эту секунду, становилось для них последним. Моцзэ должен был не послушать — не прерывать такой долгий путь, что они шли рука об руку, не задумываясь. Если нужно — разделить с ним и боль, и ужас. Просто быть с ним. И никому не позволить это разрушить.