У них что-то общее

Гоголь с концентрацией вырвал Ивана из рук Фёдора, который, казалось, готов был растянуть этот момент на вечность, чтобы осуществить свою дерзкую мечту — поцеловать его. Взгляды коллег пересеклись, наполняя воздух странным электричеством. Федор не успел совершить задуманное, ведь робкие руки из неоткуда, схватили Ивана за талию и унесли в неизвестность. Иван ощутил, как его тело невольно сжимается в объятиях неизвестного: мир вокруг покачнулся, словно оставляя позади кишащие в золотистом свете коридоры. Портал засосал их в своей бездне, и в тот же миг Федор остался один, с недоумением глядя на пустое пространство, где только что стоял слуга. — Спасибо тебе, Николай, — произнёс он, оборачиваясь к Гоголю, который наблюдал за сценой с легким усмешкой на лице. — Где мы? На вопрос друга Гоголь только хитро засмеялся, будто отвечая на какую-то тайную шутку, известную только ему одному. — О, ты узнал, что в нашем мире всё не так просто, — произнёс он, подходя ближе к Ивану. Он осторожно, как художник, проводит пальцем по носику Ивана, исследуя черты его лица с неподдельным интересом. Неловкость момента разбавила бы свободу, но, несмотря на это, в воздухе витал дух дружбы и понимания. Эти мгновения стали началом чего-то удивительного, что ещё только предстояло раскрыться. Иван засмущался, когда его взгляд остановился на небе. Облачка медленно плыли по гладкому синему полотну, когда вдруг одно из них распахнулось, и из него, словно комета, закружилась вниз его коллега Сигма. Это было странное зрелище: он падал, раскачиваясь, как будто танцевал в безвоздушном пространстве. Было видно, что парень ещё в сознании и тоже увидел тех двоих. Гончаров перевел взгляд на клоуна, который весело смотрел на "звёздочку". –ты его будешь спасать? –Ванечка, ещё рано, он не так близко к земле— приговорил с широкой улыбкой на лице мужчина. Гоголь бережно отодвинул белый бинт, обрамлявший голову Ивана, и вновь увидел его пустые, испуганные глаза. Внутри него что-то сломалось, словно хрупкий стеклянный сосуд. "Ты ведь не должен так выглядеть", – сказал он, пытаясь выразить уверенность, которая самой весной могла бы затопить мир. – Но он говорил, что… – начал Гончаров, но Гоголь прервал его. – Дос-кун просто мастер манипуляции. Убедить тебя в том, что операция — лучший выход, – он усмехнулся, – кто знает, возможно, он просто хотел заработать на твоём страхе. Иван молчал, как будто слова Гоголя чуть-чуть, но всё же задели его душу. Гоголь знал, что нужно действовать. Он подошёл ближе, по-прежнему укрывая его своей теплотой. Пальцы Гоголя невольно нашли лёгкие следы страхов на лбу Ивана. – Забудь о прошлом. Ты — не пленник своих страхов, – тихо произнес он, вдыхая воздух, как будто хотел забрать все печали в одном вдохе. – Позволь себе начать заново жить. Иван, слегка смущённый, отступил на шаг и посмотрел на Гоголя с недоумением. «Но… он же говорил, что это необходимо! Что это сделает меня лучше, свободнее», — произнёс он, недоуменно теребя кончики своих волос. Гоголь, мягко улыбаясь, продолжил: «Верь в себя, Иван! Не в теорию, навязанную извне, а в то, что ты сам можешь создать. Бинты научили тебя зависеть от чужого мнения, но настоящая сила — внутри тебя» И на этот моменте, Николай подошёл ближе к обрыву и с помощью своей способности поймал Сигму. Владелец Казино будто на батуте стал прыгать по плащу Николая, все снижая позицию. Гончаров переваривал слова Николая, а может это действительно так? Достоевский сам по себе был удачным, так почему бы не начать жить по-другому?. После успешной операции по ловле Сигмы с неба, Гоголь аккуратно уложил его на землю, чтобы тот мог отдохнуть. Небо становилось темнее, и первые звезды начинали мерцать, как вспышки надежд в его груди. Гоголь склонился над раной на груди парня, бережно очищая её от грязи и налёта. С каждой секундой он осознавал, что время уходит, а с ним и шанс спасти их общую мечту. К счастью, Способность давала залечить даже раны, поэтому копаться долго не пришлось. Гончаров стоял неподалёку, прислонившись к холодному камню. Словно призрак, он наблюдал за процессом, его мысли метались между страхом за Сигму и нарастающим недоверием к собственной способности помочь. А нужно ли ему это вообще? Гоголь был здесь, действовал, стремился спасти друга, в то время как Гончаров оставался в тени, полагая, что его присутствие лишь мешает. Скоро настала ночь, воздух стал холодным и свежим, как пробуждение от долгого сна. Сигма по-прежнему не пробуждался, и они оба лишь ждали — Гоголь за шансы, а Гончаров за ответа на вопросы, которые бродили в его сердце. Звёзды красиво мерцали, создавая волшебный вид, который просто захватывал дух. Николай молча смотрел на небо, ощущая, как тишина ночи обволакивает его. Внезапно он вспомнил о своём друге Иване. Положив руку на его плечо, он привлёк его поближе. Теперь оба смотрели на звёзды, их умы блуждали среди бесконечности. — Посмотри на ту яркую звезду, — сказал Николай, указывая на мерцающий объект. — Она напоминает мне о Федоре, о его смехе и о том, как он часто говорил о своих планах по уничтожению эсперов. Иван кивнул, его взгляд стал грустным. Вспоминать покойную семью было сложно, но звёзды словно вдохновляли на откровенность. — Я всё ещё ощущаю их рядом, — тихо произнёс Иван, глаза его сверкнули в свете звёзд. — Каждая звезда — это как их улыбки, светлые и тёплые. Николай с пониманием посмотрел на друга. Ночь была слишком тихой, чтобы говорить о горе, но в воздухе витала надежда, что память о любимых будет жить в их сердцах так же ярко, как и свет этих мерцающих звёзд. Николай заметил, что Гончаров стал дрожать от холода и аккуратно его укрыл своим плащом. — А тебе ведь идёт без бинтов. Ты сразу живой стал, а не мертвой марионеткой, — произнес он, стараясь раскрасить сумрачные мысли, которые терзали его. Гоголь перевел взгляд на спящего Сигму. Тот, казалось, был погружён в мир мирных снов, и на его лице не было и тени той тревоги, что охватила остальных. Иван чуть засмущался, но тяжело вздохнул и стал рассказывать историю, как Фёдор сжёг его особняк и как семья погибла в том страшном пожаре. — Они мучились, — продолжал он, — и в огне, и в страхе. Я всё ещё вижу их лица, как будто время остановилось в тот миг. Я должен был спасти их, но был слишком малодушен. Николай, слушая его, чувствовал, как тяжесть страха опускается им на плечи, и вдруг пришло понимание — каждый из них носил в себе свои собственные грехи, и именно они делали их такими реальными, такими живыми. Гоголь, не смог сдержаться и, наконец, вскрыл ту тайну, которая долго мучила его душу. Он рассказал, как Достоевский в своих затеях использовал Ивана, у которого была тонкая граница между гением и безумием. Эти таблетки, что он подсовывал ему, были не просто средством, а настоящим наркотиком для ума. Каждая из них словно обручала Ивана в наркотический плен, заставляя его смеяться над трагедиями жизни и легкомысленно относиться к вопросам, которые терзали его сознание. Достоевский же в этом спектакле был не просто режиссёром, а кукловодом, манипулируя жизнями так, как ему было угодно. Он превращал его в веселого дурака, создавая иллюзию светлых дней, когда на самом деле в душе Ивана бушевали бури. Гоголь, осознав всю глубину этой игры, ощутил, как его сердце сжимается от горечи. Достоевский действительно умел манипулировать чувствами. Он улавливал слабости и использовал их в своих произведениях, оставляя читателя в состоянии вечного напряжения. Чай, сладкий и горький одновременно, служил обманчивым утешением. Взглянув на Ивана, Гоголь заметил, как она преломлялась в его глазах — пустота, заполнившаяся страхом и безмыслием. Гончаров, стоя рядом, ощущал безразличие литературных гениев к жизни обыкновенных людей. –Если ты не будешь принимать наркотики, у тебя начнет болеть сильно голова и ломка. У меня есть нужные таблетки. — его голос звучал почти как предостережение, и в этом слове таилась угроза. Не обязательно быть слугой, чтобы оставаться в тени великих. Это был выбор, который они сделали. Блуждания по страницам, где над ними смеются авторы, могут обернуться кошмаром. Каждый поворот сюжета ведет к той самой неизбежной истине, где за уютом и благами скрываются страдания. Иван понимал, что его жизнь — это не более чем тщательно выстроенная декорация, которую можно легко разрушить. Он просто разбился на тысячу осколков от слов Николая. Николай дал одну таблетку и бутылку воды. — Не волнуйся, она не отравлена. Как выпьешь, можешь ложиться спать, я все равно полуночный человек, — с легкой иронией произнес он, взглянув на Ивана. Иван, послушно выпив содержимое, мгновенно почувствовал, как расслабление окутывает его, как теплый плед. Облокотившись на плечо Гоголя, он закрыл глаза и скрылся в мире сновидений. Николай долго смотрел на спящего парня, его губы распались в легкой улыбке. Он бережно убрал один локон, показывая и без того очаровательное личико. Пальцы мужчины, нежные и осторожные, словно боясь разбудить, коснулись кожи. Он наклонился ближе и тихо, словно боясь прорваться сквозь покой ночи, поцеловал его в губы. "Что ж, — подумал Гоголь, — бывает, что молчание громче слов." Он не спешил, не хотел разрушать этот хрупкий момент. Но в сердце его разгоралась жажда понимания, как будто сама муза в этот миг нашептывала ему, что истинная любовь — это иногда искусство ожидания. И вот, когда небеса начали светлеть, а тишина разрывалась утренними звуками, Иван медленно наклонился и нежно обнял Гоголя. Молчание все е ще висело в воздухе, но между ними уже не было барьеров...