Невис

Антон уехал в отпуск не один. И не с Ирой, как многие думают. Антон уехал в отпуск со своим новым мужиком, и вроде бы такое происходит не в первый раз, но в этот раз задевает почему-то особенно сильно. О том, что что-то такое случится, Арсений начал подозревать еще после Нового года. Все, что было, совершенно точно было не случайным. Несвойственные Антону трансляции отпуска с Бали, которые после возвращения тут же сменились на сезон дней рождений, вечеринок, выходов в свет – и все это было с Ирой. И вроде бы не громко, не вычурно, не так чтобы напоказ, но заметно. И значить это могло лишь одно: Антон опять пропадет с радаров и сделает это явно не для того, чтобы побыть в одиночестве. Схема стара как мир: так делают все медийные знакомые Арсения, которые состояли или состоят в «нетрадиционных» отношениях. Так делает Антон уже много лет. Так никогда не делал сам Арсений. В соцсетях, кажется, писали, что видели Антона с Ирой в аэропорту – на это Арсений лишь самодовольно хмыкает. Видели – значит, хорошо, значит, у Антона все шло по плану. Где-то в глубине души – так глубоко, что Арсений никогда себе в этом не признается – он мелочно надеялся, что что-то пойдет не так и Антону придется отдыхать с Ирой. Не самый плохой вариант мог бы быть, потому что кто бы что ни говорил, отпуск есть отпуск. Но вариант определенно точно легче переносимый для Арсения. Но когда через несколько дней Ира начинает стандартную программу сторис из отпуска, Арсений понимает: план все же удался, и Антон в отпуске со своим новым мужиком – в этот раз Арсений даже имени не знает – а значит, эту программу в сторис Иры смотреть еще недели три минимум. Или до какого у Шаста там отпуск? К Ире у Арсения вопросов нет. Ира была практически всегда. Менялись Максимы-Жени-Денисы-Олеги – и еще какие-то имена, которые Арсений уже и не помнит, – а Ира, Ира была всегда. Где-то в череде этих имен был и Арсений. Хочется верить, что он среди них был чем-то особенным, чем-то совсем-совсем другим, но верить-то хочется, а правде в глаза смотреть надо: маловероятно. И виноват в этом сам Арсений, но он не жалеет, потому что сделал выбор в пользу своей безопасности и относительно спокойной жизни. Стоило ли оно того, покажет жизнь, но жалеть он себе в любом случае не разрешает. Иногда вот так глядя на вроде бы счастливого Антона, Арсений думает, что стоило. Это никакой не альтруистический порыв и не самопожертвование, скорее наоборот, у Арсения вполне себе эгоистичные мотивы – он бы таким счастливым его сделать не смог. С Арсением бы Антону было постоянно сложно – ему и было, на самом деле, но он почему-то держался намного лучше самого Арсения. А Арсений совсем не хочет быть причиной чужого несчастья. Ему хватает своего собственного. В этом он тоже, к слову, виноват сам, но со своим он как-то смирился за столько лет. К жене, конечно, не вернулся, но выводы сделал. И в отношения, которые могли бы сделать его хоть немного счастливее, после Шаста даже не пытался. Нет у него такого выбора. Тут либо комфорт, безопасность и карьера, либо попытка во что-то несбыточное – потому что ну как оно может сбыться здесь, в этой стране. Хотя, когда в последнее время смотрит на Антона, начинает в этом периодически сомневаться. Проходят эти сомнения быстро, потому что у Антона все до банального иначе: Антон прилагает усилия. Это образ у него такого ленивого простачка, на деле же все куда прозаичнее: он скрытен, осторожен, у него на коротком звонке – да-да, Шастун самостоятельно звонит еще как, когда действительно надо – крутой адвокат. И все у него всегда продумано, всегда в запасе план на все варианты развития событий. Арсений никогда такие усилия ради кого-то – и даже ради себя – прилагать не хотел. Хотя сейчас почему-то кажется, что это не совсем правда. Но правда все-таки в том, что если и хотел, то только ради Шаста – но ради него он прилагать усилия испугался тогда, а ради себя не захотел. Сейчас, может быть, поступил бы иначе, но это же все – «бы», условности, не слова даже, просто мысли. И эти рассуждения абсолютно бессмысленны. А тогда было страшно до усрачки, потому что Арсению публике показать было уже нечего, а Антон показывал неубедительно. И казалось, что все может пойти к чертям в любой момент. Оно и пошло, конечно, – но что иронично, не из-за этого. Сейчас Антон и на публике себя стал убедительнее вести, или, может, вопросы стали задавать получше. Когда на вопрос «Ты влюблен?» Шаст без колебаний отвечает «да», Арсений знает – видит, чувствует, считывает, – не врет. Это вам не удручающие вопросы «Какого роста твоя девушка?», на которые приходилось накручивать всеми правдами и неправдами. Это простые вопросы, которые позволяют создавать картинку по кусочкам, хоть и для всех эта картинка разная. Для Арсения она так очевидна, что он даже жалеет, что настолько хорошо Антона знает. Потому что Антон действительно, в самом деле влюблен, а у Арсения внутри от этого разрастается огромная, беспощадная пу́стошь. Оно и к лучшему, может, эта пу́стошь засосет все то, что Арсения ранит каждый раз, когда он видит такого вроде бы счастливого Антона, каждый раз, когда память ненароком достает из закромов такие болезненные, но такие сокровенные воспоминания о них, каждый раз, когда становится невыносимо больно стоять в опасной близости и знать, что это ты всё испортил, ты сломал, ты сотворил своими собственными руками. Пусть эта пу́стошь заберет вообще всё, и тогда он больше не будет всё это чувствовать – вообще ничего не будет чувствовать – а что, было бы удобно. Когда они были вместе, Антону таких простых вопросов не задавали. Ну правда, что может быть проще? «Ты влюблен сейчас? – Да». Арсений не задавал таких вопросов тоже, поэтому подобного открытого признания в свой адрес не получал, и от этого до тошноты завидно и горько. Да и были вместе – не совсем подходящее описание для них. Скорее у них что-то вроде как было. И в этом снова виноват Арсений. Арсений вообще всю вину берет на себя, ведь гораздо удобнее сидеть и захлебываться собственным чувством вины, чем пытаться что-то сделать и что-то исправить. Да и зачем? Столько лет прошло… Но Антон счастлив, вроде бы, у Антона отпуск с его новым мужиком – мужику этому уже год скоро, но поскольку имени Арс не знает, то он до сих пор в его голове новый – а Арсению остается лишь смотреть Ирины сторис и пытаться убеждать себя в том, что у него самого все в порядке, практически принуждая себя отдыхать в свой отпуск. Отдыхать Арсений не умеет, ему и Антон это всегда говорил. И даже как-то заикнулся про совместный отпуск. Знал, что Арсений не согласится, но все равно попытался. Расписывал все так красиво, так аккуратно, параллельно выцеловывая Арсению шею и придавливая всем телом. И Арсений сдался ему с потрохами: отпуск они тогда все-таки запланировали. Никакого совместного отпуска у них, конечно же, не было, и в этом снова виноват Арсений. Схема хоть и стара как мир, но надежной отнюдь не казалась. И Арсений в последний момент – некрасиво, молча, трусливо и подло – слился, переиграв планы. Винил себя всю дорогу до Испании, но сидя в самолете, ничего уже изменить не мог. И что наиболее стремно во всей этой ситуации – в этом он даже себе признаётся – даже если бы мог, вряд ли бы тогда поступил иначе. Наверное, где-то после этого и из-за этого с Антоном и пошло все куда-то не туда. А может, и не из-за этого вовсе. А просто из-за Арсения. Антон не обиделся тогда ни на сорванный отпуск, ни на предложение расстаться – хотя это не было никаким предложением, Арсений просто поставил перед фактом – Антон вообще никогда на него по-настоящему не обижался. Переживал, злился, отходил очень долго после расставания, но не обижался. Продолжал общаться как ни в чем ни бывало, особенно на работе, иногда писал даже, иногда болтал о чем-то около-личном. Позже даже снова начал с кем-то встречаться. Но Антон всегда так смотрел на него, на Арсения, что абсолютно все казалось не важным. Все эти новые попытки и имена, Жени-Максимы-Олеги, сменяли друг друга, а Антон все продолжал смотреть на него так. И это создавало иллюзию, что у них и правда было что-то особенное. И оно не закончилось от того, что два человека расстались. Арсений на личном опыте убедился, что можно любить кого-то одного и быть при этом с кем-то другим – ну, всякое в жизни бывает, что уж. А потом появился этот новый мужик, и Антона будто подотпустило. Он все еще смотрел на Арсения так же часто, как и прежде, но больше не так. В его взгляде что-то поменялось, и Арсений все не мог разгадать что: будто в нем стало гораздо меньше нежности, участия, любования, и появилось больше вопросов, попыток найти какие-то ответы и, быть может, чуточку сожаления о том, что у них не сложилось. Арсений не хочет, чтобы Антон о чем-то жалел, но его эгоистичная часть все равно принимает это на свой счет, и это чуточку и совсем не здоро́во греет. И чем дольше у Антона не менялся этот мужик, тем все меньше эмоций Арсений мог считывать из этого Антонова взгляда, а в какой-то момент даже начало казаться, что Антона вот прям совсем отпустило. И это должно бы радовать – опять же эгоистично – ведь можно больше ни в чем себя не винить, но почему-то не получается это не винить. Или уже не хочется, потому что винить себя проще, чем что-то сделать и изменить. Даже для себя самого. А схема с отпуском в итоге хоть и не слишком надежная, но, оказывается, рабочая, ведь Антон в отпуске со своим новым мужиком. И Арсений просто надеется, что сможет переждать эти три недели тишины от Шаста во всех рабочих чатах и соц.сетях. Хоть в этот раз это дается гораздо сложнее.

***

Когда контакт Шаст через несколько дней появляется в сети, это немного обескураживает. Не то чтобы Арсений следил, просто как-то случайно заметил. Когда этот контакт в сети вдруг мигает уведомлением в личке, Арсений себя больно щипает, потому что, ну, не может это быть не сон. Когда Арсений читает сообщение, он в шоке. Шаст Как твой отпуск? Это что вообще за вопросы такие? Они же такое не спрашивают друг у друга. Это Сереге Арсений может написать «Как отпуск?», а тот, дай бог, через сутки ответит, когда вспомнит, что прочитал сообщение, или случайно заметит его среди кучи чатов. Это Димку можно подколоть подобным вопросом, когда он что-то скидывает в рабочий чат во время отпуска. С Антоном эта тема не то чтобы табу, но в их нынешнем статусе и варианте общения не имеет места. Или имеет? Арсений судорожно думает, что вообще отвечать, потому что у него не отпуск, он тупо прячется от жизни в Московской квартире и пережидает, чтобы через несколько дней продолжить прятаться от этой жизни уже на даче в Ленобласти. Арс Да нормально, твой как? Лучше ответа в голову не приходит, хоть и выглядит он максимально по-ублюдски, а контакт Шаст тем временем из сети пропадает. Арсений даже не хочет думать, что послужило тому причиной. Или кто. Нет, определенно точно он не будет об этом думать. И сообщение удалять тоже не будет, потому что вдруг Антон – а может, и не только Антон – уже его увидел, и выйдет как-то тупо и неловко. А в таком свете себя выставлять не хочется. Антон, правда, на сообщение не отвечает – ни через час, ни через два, ни через шесть. Объявляется часов через двенадцать, когда Арсений уже укладывается спать. Шаст С Кириллом расстались, он улетел вот Кирилл. Нового мужика зовут Кирилл. Уже бывшего, судя по всему. Но почему Антон пишет об этом ему? Они такое тоже не обсуждают обычно, Арсений обо всех именах и попытках всегда узнавал косвенно, благодаря природной внимательности, ну или, что более вероятно, благодаря настроенным на Антона внутренним локаторам, рецепторам, да и вообще всем органам чувств. И это сообщение выбило бы дух, если бы он в Арсении еще остался. «Мне жаль» – печатает он. Но по правде говоря, ему не жаль вовсе, потому что ощущается эта новость как тотальное облегчение. В этом он тоже никогда себе не признается, но от того, что эти отношения в отличие от прошлых так сильно затянулись, было слишком больно, а внутри все сгорало от ревности и шального отчаяния. И передышка перед следующей попыткой Антона, которая будет очередной пыткой для самого Арсения, ему явно не помешает. Арсений уже почти откладывает телефон, чтобы все же поспать, как новое уведомление снова приводит его в безнадежный ступор. Шаст Да забей, ожидаемо было В смысле ожидаемо? Антон же влюблен, Антон же счастлив, ну, вроде бы. Какое, нахрен, ожидаемо? И зачем, зачем он все это сейчас пишет? Почему именно ему и почему сейчас? Вопросы жужжат надоедливым роем в голове, не давая сосредоточиться. А ему бы ответ написать, хоть какой-нибудь, хоть что-то, что позволит этому спонтанному диалогу не оборваться вот так. Но что тут скажешь? Арс А ты где? Он не знает, зачем спрашивает, просто, чтобы не молчать, или ему правда хочется узнать. Вся эта ситуация так выбивает из колеи, что ни о каких обдумать и осознать и речи быть не может. Шаст А что, приедешь?)) Кто-нибудь бы увидел, сразу бы срастил, у кого эту дурацкую привычку со скобками Арсений перенял. Арсений вообще много чего у Шаста перенял. Привычку размахивать руками, дурацкую любовь к кроссовкам, маскировочный образ из кепки, очков и толстовки с капюшоном. Манеру смеяться, позы, прокручивание колец – в его случае одного кольца. Привычку складывать ноги на подлокотник кресла, попытки залипать в окно в пробках, а не в телефон, музыкальный плейлист опять же. Да много чего перенял. Не перенял только смелости. И, пожалуй, такой жажды до счастья, как у Шаста. Такой, наверное, вообще ни у кого нет. Антон в этом плане уникален. И не только в этом. Расстался вот с мужиком своим, Арсению пишет, шутить умудряется. Арс Возможно Пишет он тоже в шутку, как бы подыгрывает, а сердце при этом почему-то так бешено бьется, будто сказать пытается, донести что-то хочет до его глупого мозга, только вот что? Что не шутки это вовсе? Да шутки, конечно, ну куда он поедет? Да и Антон ему ничего не скажет: Антон вообще никому почти не рассказывает, куда он ездит в такие отпуска. Говорит, чем меньше людей знают, тем дольше эта схема работает. В чем-то он прав, разумеется. Но Арсений бы его никогда никому не выдал. Конечно бы, не выдал. Арсений в свое время сделал чего похуже – он его предал. Бросил, оставил в одиночестве разбираться с тем, что сам же и наворотил. «Я тебя вроде как люблю, Антон», – это вроде как он трусливо вставил как путь отступления, потому что никакое там не вроде как было. – «Но ничего не получится», – это он следом обрушил на Шаста без всяких объяснений и разговоров. Не смог, смалодушничал, да и сказал бы еще хоть слово – отступил бы, а там по кругу всё, где этими кругами он и себя, и Антона измотал бы, истерзал бы их обоих своими страхами и сомнениями. А так истязал лишь себя самого, хоть и не этим, другим. Сожалением – ну вот, а говорил ведь, что жалеть себе не разрешает – бесконечными «а что если» и тяжелой, сдавливающей легкие, ребра, сердце, пу́стошью. Шаст Пиздишь Он пишет, когда Арсений уже спит. И следом скидывает геопозицию.

***

Никуда он не поедет. Антон, блядь, в девяти тысячах километрах, и это, как минимум, странно туда ехать. Как минимум. Потому что даже если не думать о том, что это странно, это просто полный пиздец. И дело не в том, что его не звали туда прямым текстом, – все же он Шаста давно знает – эта геопозиция уже сама по себе намного больше, чем просто приглашение. Ему доверили важную тайну. Так что это посильнее приглашения будет. Не в этом дело. У Арсения нет ни сил, ни желания, ни зацепки, ни единого повода, ни одной причины туда ехать. Нет ведь? Он едет, конечно. Неизвестно, откуда здесь взялось это конечно, но спустя шесть часов поиска подходящих авиаперелетов на четырех возможных агрегаторах, спустя три кружки кофе, две чая, один бутерброд и яичницу, он скидывает Антону скрин с датой и временем прибытия. Так, чтобы было видно фамилию и имя. И номер паспорта. И код бронирования. Ну, чтобы как-то убедительнее выглядело. Он бы ему вообще весь поток файлов и скринов кинул, но почему-то это показалось уже слишком. Хотя слишком здесь – это ехать на другой конец света, и чтобы что? Он понятия не имеет. До первого рейса в этом сумасшедшем маршруте четырнадцать часов, пять из которых Арсений лежит в кровати, тщетно пытаясь уснуть и прожигая взглядом две зеленые галочки у сообщения со скрином. Арсений, трусливо и проявляя слабоволие – в очередной раз в своей жизни – заключает сам с собой пари: если Антон не ответит, то он никуда не полетит. И все же засыпает на пару часов. Антон отвечает. Шаст Надеюсь, ты там не сдал билеты обратно, пока я не отвечал, если это все не шутка, конечно)) Шаст Телефон сел, а зарядка накрылась, пришлось дождаться утра и съездить в город Шаст Жду. Шаст Даже если это шутка)) И это жду с точкой в конце стирает вообще все границы. Антон даже не представляет, как до сих пор действует на Арсения. Или наоборот, слишком хорошо представляет, просто никогда этим не пользовался. До текущего момента. Казалось бы, столько лет прошло, а Арсений до сих пор перед этим Шастовым жду бессилен. В этом жду всегда было так много всего: не сказанного, не сделанного, запретного, уязвимого. В этом коротком жду с точкой на конце был весь Шаст: не сдержанный, горячий, упрямый до жути, настойчивый, но такой близкий, такой щемяще родной. И он ждал. Правда ведь всегда ждал Арсения. Из Питера, из Испании, с работы, со съемок, с пробежки, из душа, из очередной ямы сомнений, из загонов, из не очень приятных загулов, после ссор и колких, в порыве брошенных фраз – ждал. И ждет сейчас. Кажется, в самом деле ждет, и если Арсений сейчас не поедет, то много ли у него еще в жизни шансов будет, когда его будут ждать? И не кто-нибудь там, а Антон. Поэтому, не давая себе опомниться и одуматься, поддаваясь этому сентиментальному порыву, он едет. Один город сменяется другим, бесконечные самолеты, автобусы, такси, трансферы. Рейс Москва – Мадрид с двухчасовой пересадкой в Стамбуле, где Арсений не успел ни воды купить, ни присесть, ни умыться. Ночь в отеле прямо в аэропорту Мадрида, завтрак, который в горло не лезет, и восьмичасовой перелет Мадрид – Санто-Доминго, во время которого Арсений все же нормально ест, а затем спит всю оставшуюся часть полета. Дальше – без прелюдий и передышек, но к счастью, короткий, всего часовой – перелет Санто-Доминго – Басте́р, пятнадцатиминутная поездка в такси и, наконец, паром, следующий по маршруту Басте́р – Чарлстаун. И вот только на пароме он позволяет себе впервые задуматься, а что он, собственно, делает. Он намеренно брал все билеты впритык, потому что знал, что если хоть где-то у него будет возможность остановиться и задать себе этот вопрос, он не поедет дальше. Развернется на полпути, забьет на потраченные суммы и никуда не поедет. Но в череде пересадок, посадок, высадок, многочасовых паспортных контролей – как, черт возьми, сюда Шаст добрался вообще – возможности задавать себе вопросы не было. Они и с Шастом не общались толком, Арсений лишь кидал геопозицию временами. Антон отшучивался или присылал глупые стикеры, будто до конца не верил, что это и правда происходит. Арсений был в пути почти пятьдесят часов, из которых, спал в лучшем случае двенадцать. И за примерно тридцать восемь часов бодрствования он так и не осознал, зачем все это делает и почему летит туда, куда бы сам вряд ли когда-нибудь собрался, да еще и без обратного билета на руках. И, быть может, это даже к лучшему, что не осознал, может, так будет проще. На остров паром прибывает к одиннадцати утра, и Арсений мелочно надеется, что Шаст будет еще спать – для него это даже в отпуске наверняка слишком рано, а еще джетлаги всякие – и тогда у Арсения будет возможность оттянуть момент встречи, пока он едет на такси до конечного пункта. Но, само собой, надежды Арсения не оправдываются, и высокую фигуру на причале он замечает еще задолго до того, как ступает на трап.

***

Антон встречает его с улыбкой, странной такой, немного нервной и вместе с тем как будто бы удивленной. Он действительно сонный, но не как обычно, когда он не в состоянии разговаривать и готовый убивать любого, кто рискнет заговорить с ним или чего-то требовать от него с самого утра, а такой лениво-приятно сонный. Глаза спрятаны за солнцезащитными очками, хотя сегодня пасмурно – видимо, по привычке, странно, что кепку не натянул – но Антон здесь не сутулится, не втягивает машинально шею, когда на него кто-то оборачивается, и явно чувствует себя раскованнее. Антону вообще очень идет отдых, он весь такой расслабленный, мягкий, излучает тепло какое-то невероятное – к нему бы прижаться что есть мочи, вдавить свое бренное тело и никогда больше не отрывать. – Не думал, что ты в самом деле приедешь, – разрывает его наваждение Антон, когда забирает чемодан. Он всегда так делал раньше, даже если у Арсения был с собой лишь небольшой рюкзак, он всегда забирал и его, настаивал и нес сам. Это было что-то среднее между заботой, необходимостью занять чем-то руки и проявлением нежности, которую часто нельзя было выразить при встрече иначе. – Я же кидал тебе гео, – возражает Арсений и улыбается как дурак. Надо же, вот он Шаст, идет рядом, катит его чемодан – чем не повод улыбаться? – До последнего думал, что в какой-то момент передумаешь и повернешь назад, – вот так просто признается этот идущий рядом Шаст. – С тебя бы сталось. Арсений хмыкает – с него бы сталось. Раньше – так уж точно. Но в этой поездке, в этом решении отчаяния больше, чем в нем самом, ему уже и терять-то по сути нечего. Это же абсолютно наиглупейший поступок, который мог совершить человек в здравом уме – Арсений себя к таким пока еще причисляет. Он понятия не имеет, зачем он здесь, и, возможно, это все большая ошибка. Но даже если это ошибка, хуже ведь уже не будет: пу́стошь заполонила собой все пространство внутри него, где когда-то было что-то по-настоящему хорошее, и ни капли не облегчила все то больное, запрятанное, закрытое на двести замков. Едут они минут двадцать – у Антона в этом отпуске арендован открытый джип – в какую-то богом забытую деревню. Но что-то такое Арсений и представлял, когда впервые увидел геопозицию. Это было всего несколько дней назад, а по ощущениям – в другой жизни. Ну что еще можно делать за девять тысяч километров от дома, на крошечном острове с таким странным названием – Невис, если не прятаться вот в такой вот деревушке? В одиночестве это, наверное, весьма тоскливо, но Антон и не собирался быть здесь один. С мужиком, – напоминает себе Арсений, чтобы лишний раз не отрываться от реальности. Шаст собирался здесь быть со своим мужиком. А получилось, что теперь он будет здесь с Арсением. Какая же ироничная сука эта жизнь. Несмотря на то, что деревня эта выглядит довольно просто и бедненько, отпускной дом, в котором остановился Антон, оказывается очень даже красивым и современным. Скорее всего владельцы прекрасно знают и понимают, гостей какого статуса они здесь принимают. Это открытие приносит облегчение: Арсений, безусловно, мог бы потерпеть всякие условия, но с комфортом все же куда приятнее. Хотя чего это он, в самом деле – это же Шаст, у него в такие моменты всегда все схвачено. В доме Арсению нравится примерно все – начиная от полов из натурального камня, высоких потолков с деревянными балками, больших окон и приятных светлых тонов, заканчивая полностью оборудованной кухней, отделанной мрамором ванной комнатой и простой, но весьма изящной мебелью. Лишь один факт его напрягает и немного сбивает с толку – здесь явно нет еще одной спальни, а диван в гостиной не предполагает, что на нем поместится хоть какой-нибудь взрослый человек в горизонтальном положении. С другой стороны, на что Арсений надеялся, врываясь в отпуск, который Шаст планировал провести с другим? К счастью, Антон не дает ему загрузиться и начать о чем бы то ни было думать, потому что когда Арсений отказывается от предложения поспать, Антон ведет его завтракать, потому что «уже давно пора, и не переживай, Арс, я предупредил Марию, что нужно подать на двоих». Марией оказывается женщина лет пятидесяти, которая, увидев Арсения, сначала бросает на него хмурый взгляд, но повернувшись к Антону и получив от него на молчаливый вопрос неловкое пожимание плечами и смущенную улыбку, тут же смягчается – будто ей все сразу становится понятно. Завтракают они в патио, Мария наливает им кофе, приносит свежеиспеченные булочки, сыр, мясную нарезку, йогурты и большую тарелку с фруктами. Когда кофе в кружке Арсения – и, на удивление, в кружке Антона тоже – подходит к концу еще до того, как вся еда оказывается на столе, женщина приносит второй кофейник побольше и, наконец, оставляет их наедине. – Ты же не пьешь кофе, – говорит Арсений с набитым ртом – в нем вообще внезапно просыпается хороший аппетит, что, в принципе, после такой дороги не удивительно, но сильно контрастирует с тем, что было в последние несколько недель до этой поездки. – Здесь – пью, – только и говорит Антон, поджимая губы и пряча улыбку. Больше они не разговаривают. Хотя им бы определенно точно не помешало поговорить и проговорить, что каждый из них здесь делает. Ну, Антон, очевидно, отдыхает, а вот что тут делает Арсений – вопрос актуальный, со звездочкой. Наверное, стоило бы хоть как-то объясниться, но Антон совсем ничего не спрашивает, а сам Арсений снова малодушничает. После завтрака, когда Арсений снова отказывается от опции отдохнуть, Антон тащит его купаться. Снабжает солнцезащитным кремом и купальными плавками – и то, и другое Арсений почему-то забыл взять с собой – и ведет минут десять по узкой тропинке. Они выходят к небольшой уединенной бухте, и из-за густых облаков кажется, что дело идет к закату – а может, оно и правда к нему идет, Арсений не знает, во сколько здесь закат, и к тому же совсем потерялся во времени, так как телефон не брал в руки с того самого момента, как зашел в дом. Антон говорит, что про это место ему после небольших уговоров по секрету рассказала Мария – обычно постояльцы ходят на большой пляж. Что ж, Арсений Марию прекрасно понимает, устоять перед Антоном порой очень и очень сложно. Особенно, когда он лучезарно улыбается, бросает на песок полотенца и тапки, скидывает футболку и с разбега ныряет в воду. Особенно, когда втягивает Арсения в какие-то абсолютно детские игры – с брызгами, криками и попытками погрузить друг друга под воду. Особенно, когда в очередном порыве дурачеств Арсений случайно запрыгивает на него и цепляется ногами за талию. Особенно, когда вместо того, чтобы Арсения скинуть, Шаст аккуратно придерживает его под бедрами. Особенно, когда Арсений вместо того, чтобы этим воспользоваться и выйти из этой схватки победителем, поддается порыву и уже не случайно обхватывает его руками за шею, прижимается к нему крепко-крепко и укладывает свой подбородок ему на плечо. Особенно, когда Антон шумно выдыхает и обнимает его в ответ. В такие моменты перед Антоном практически невозможно устоять. И перед своими желаниями тоже, потому что Арсений уже и не помнит, когда ему в последний раз было так хорошо.

***

– Почему вы расстались? – спрашивает Арсений после ужина, хотя клятвенно пообещал себе минут сорок назад ни за что и ни под каким предлогом об этом не спрашивать, поэтому тут же добавляет: – Хотя нет, если не хочешь, не отвечай. Антон смотрит на него и как будто бы сквозь него одновременно – и от этого даже на мгновение становится жутковато – а затем моргает пару разу и натягивает свою коронную полуулыбку. Её Арсений часто характеризует как защитную. – Потому что давно к этому шло, не знаю, потому что не получалось, – отвечает он, и Арсений подозревает, что это максимум, который он от Антона услышит на эту тему. – Мне жаль, – говорит Арсений, и в этот раз ему правда жаль, потому что Шаст в этот раз сидит перед ним и больше не выглядит счастливым, даже вроде бы, а от этого Арсению почему-то больно. – А мне, наверное, тоже должно быть жаль, но мне почему-то не жаль, – как-то особенно горько усмехается Антон, но, заметив обеспокоенный взгляд Арсения, поясняет: – Знаешь, все как-то идет своим чередом, каждый раз причем, но это всегда, абсолютно всегда ощущается как не то, понимаешь? Арсений понимает, понимает слишком хорошо, поэтому даже не пытается. Но Антон-то пытается, прилагает усилия, старается. У Антона, может быть, и получится когда-нибудь? – Когда-нибудь будет то? – неуверенно тянет он в абсолютно безуспешной попытке Антона поддержать. – Не будет, – резко отвечает тот, а смотрит при этом как-то странно, практически буравит взглядом. От этого немного не по себе, но почему так, Арсений ответить не сможет. Это на уровне предчувствия, будто это его пу́стошь внутри предупреждает о масштабном землетрясении. – Почему ты больше не пытался с кем-то в отношения, Арс? – неожиданно спрашивает Шаст, и тон его становится серьезным, а вопрос звучит так, будто от ответа на него зависит целая жизнь. – Потому что знал, что больше ничего подобного не смогу почувствовать, – решает быть честным Арсений. – Почему? – не унимается Антон. – Потому что для этого надо перестать всё это чувствовать к тебе, – произносит он на духу, и это признание становится откровением и для него самого тоже. Хотя, конечно, Арсений знал, прекрасно знал, что ничего не прошло, не отболело, не забылось, просто было надежно спрятано за пу́стошью, которая в этот момент вдруг почти перестает ощущаться. Арсений со всем этим жил столько лет и просто делал вид, что справляется. Наверное, и справлялся, просто достаточно дерьмово. Антон задумчиво кивает, но ничего не говорит. Поднимается, берет сигареты и зажигалку, жестом приглашает Арсения пойти с ним. И в любой другой ситуации Арсений бы не пошел – он не очень переносит запах сигарет, если не курит сам, а сам он курит редко – но сейчас встает и следует за ним: просто не может не. Антон курит размеренно, прокручивает зажигалку между пальцами и неспешно выдыхает колечки дыма, смотрит куда-то себе под ноги и скорее всего думает о чем-то своем. Арсений почему-то ни о чем не думает, просто немножечко подвисает, стоя напротив. Когда Антон тушит сигарету, он наконец поднимает глаза на Арсения и очень внимательно на него смотрит, словно решает сам для себя, стоит говорить или нет. Арсений взгляд не отводит тоже, но ощущение, что внутри вот-вот что-то лопнет и оборвется – будто там есть куда падать. А Антон все молчит и молчит, и когда начинает казаться, что ничего он уже не скажет, как-то грустно улыбается одними глазами и выдает: – Я тоже, Арс. Я тоже. И Арсений не успевает ничего сказать и хоть как-то отреагировать, потому что Антон делает шаг вперед и осторожно его обнимает. И в этот момент становится ясно, что внутри действительно есть чему обрываться и есть куда падать, потому что нет больше всепоглощающей пу́стоши, некуда приземлиться и не за чем больше прятать все то, что он столько лет старательно запихивал поглубже. И какое счастье, что ничего не падает, не лопается, не разрывается – да и как оно может, когда Арсения так крепко прижимают к себе. – Спасибо, что приехал, – шепчет Антон куда-то почти в затылок. «Да я же не для тебя, а для себя, приехал, глупый», – думает было Арс, но тут же отчетливо осознает, что нет – не для себя вовсе. Для себя Арсений бы сейчас сидел на даче в Ленобласти и прятался от жизни, убеждая себя, что спокойствие, безопасность и комфорт того стоят. Для себя он принял решение – поехать, но приехал исключительно из-за Антона и ради Антона. Потому что он его ждал.

***

В доме действительно оказывается только одна кровать, и когда они укладываются спать, Антон делает вид, что ничего необычного не происходит. Хотя, наверное, и правда не происходит – ну сколько раз они за те два года, когда у них что-то вроде как было, спали в одной кровати? Очень много раз, если смотреть в масштабе этих двух лет. Несчетно мало, если смотреть в масштабе того, сколько ночей после Арсений провел в одиночестве. Они лежат друг напротив друга, Антон разглядывает его лицо, а его рука под одеялом касается Арсова предплечья. Сам Арс прокручивает в голове дурацкую мысль. Постель явно была заправлена сегодня, наволочка все еще пахнет каким-то цветочным кондиционером, подушка даже не была примята, будто совсем новая. И все равно она изначально предназначалась для другого. Странно вот так лежать и думать, что он занимает чье-то место. Арсений бросил все (нечего ему было бросать) и прилетел на край земли, чтобы занять чье-то место. Это глупость сущая, но когда Антон спрашивает, о чем Арсений так громко думает, он этой глупостью делится. Уж что Арсений и успел усвоить за столько лет, что в одного он все это у себя в голове не потянет. Антон на это смешливо фыркает, руку с предплечья пропускает на талию, притягивает его к себе ближе и говорит: – Своё, Арс, ты занимаешь своё место. И обнимает его так, как, наверное, никогда не обнимал. Трепетно-нежно и вместе с тем крепко и основательно. Руки Антона на своем теле ощущаются до невозможного правильно. «Действительно, своё», – соглашается мысленно Арсений. А еще впервые думает о том, что все это того стоит. Антон того стоит. Антон стоит вообще всего – и как Арсений мог когда-то считать иначе? – А что будет, когда мы вернемся в Москву? – спрашивает он, ведя носом по подбородку и вдыхая Антонов запах. – До Москвы еще пара недель, – хмыкает Антон. – У тебя же нет билета обратно? – Нет, конечно, нет, – улыбается Арсений этому вырвавшемуся конечно. – А если все же серьезно? – Если серьезно Арс, то все зависит от тебя, – заглядывает ему в глаза Антон. – Потому что это место всегда было твоим. И как мы выяснили, изменить это крайне сложно. Захочешь ли ты на нем остаться – решать тебе. Арсений свое решение принял, кажется, тогда, когда сел в самолет, или еще раньше, когда шутливый вопрос «А что, приедешь?» зажег надежду и этой надеждой выжег практически всю пу́стошь внутри, оставив лишь ее иллюзорные очертания. Или еще раньше – когда несколько лет назад понял, что никогда ничего подобного в своей жизни не испытывал. Или не принял, но тогда примет прямо сейчас, потому что настолько живым он себя сейчас ощущает и потому что Антон смотрит на него с такой надеждой и с той самой, присущей только ему, жаждой до счастья, что никакого другого решения просто не существует. К черту комфорт, безопасность, спокойствие, к черту вообще всё. У Арсения внутри сейчас настоящее буйство, будто все чувства и это ощущение жизни только и ждали одной команды: можно. И как вообще он мог подумать, что нельзя? Почему вдруг решил тогда, что не сможет сделать Антона счастливым? Он, конечно, не знает наверняка, но как он умудрился себя убедить в том, что Антон вроде бы счастлив, если он и в половину не выглядел таким счастливым, как сейчас. Арсений не знает наверняка, но очень хочет постараться. – Никуда я от тебя уже не денусь, Шаст, я просто не смогу второй раз, – отвечает он и сам льнет ближе. Антон как будто выдыхает с облегчением и прижимает его к себе еще крепче, и Арсений наконец делает то, что хотел сделать с момента прибытия: впечатывается в его тело – и как будто бы впервые за долгие годы может дышать полной грудью. – Завтра можно под парусом выйти, обещают легкий ветер, – начинает тараторить Шаст. – И еще тут леса какие-то уникальные есть, я сам еще не был, но Мария сказала, что обязательно должен хотя бы разок съездить, посмотреть… – Шаст… – перебивает его Арсений. – Ты же сюда приехал тюленить, да? Вот и давай тюленить, – улыбается он Антону куда-то в ключицы – знает ведь, что для него это всё предлагается и придумывается. – Ты не выдержишь и пары дней, Арс, – усмехается Антон. – И я абсолютно не против с тобой всем этим позаниматься. – Спорим, выдержу? – отрывается от него Арсений и с вызовом смотрит в глаза. – Спорим, – соглашается Антон с самодовольной улыбкой, которую Арсений помечает лейбликом «я все про тебя знаю». Антон прав, скорее всего, Арсений через несколько дней правда не выдержит и сдастся – но не потому что он весь такой неугомонный, а потому что ну когда еще у него будет возможность все это разделить с Антоном. Но азарт, разумеется, берет свое. – На что спорим? – между тем уточняет Антон. – На поцелуй? – Арсений ляпает первое, что приходит в голову. – Точно нет, – деловито качает головой Антон, но глаза немного темнеют, и смешинки в них сменяются на что-то другое, что-то до боли знакомое, что-то, от чего так сладко щемит в груди. – Почему? – этот диалог он уже, кажется, ведет на автомате. – Целовать я буду тебя сейчас, а спорить надо на что-то другое. – Что? – Арсений не помнит, сказал ли это вслух в итоге или просто открыл рот и закрыл, не проронив ни звука, потому что от таких заявлений внутри все замирает в приятном предвкушении. – Ну там на неделю безлимитного пива можно поспорить, – невозмутимо продолжает Антон, сокращая между ними расстояние. – Или там, не знаю, на… – Нет-нет, – не выдерживает и перебивает Арсений, неконтролируемо облизывая губы. – Что ты будешь сейчас делать? – Целовать тебя, – голос его звучит чуть ниже, и в нем различаются игривые нотки, а дыхание опаляет Арсению влажные губы. – Но сначала давай договоримся, на что спорим. Господи, как же Арсений жил все эти годы без Антона, как осмелился на такое существование? И как же сильно, оказывается, он по нему такому скучал. – К черту спор, Шаст, считай, что я уже проиграл, и проси все, что хочешь, – выдыхает он Антону прямо в рот. И целует его сам.