Бездна встречает его

      Сначала это не ощущается никак – кровь пульсирующими толчками покидает стремительно бледнеющее тело; он видел это так много раз, что, кажется, изнутри него к этому зрелищу всё онемело. Это ощущается так буднично – кровь липкая, быстро утекает сквозь пальцы – остановить её уже не получится, потому что это всего лишь вопрос секунд. Каллисто знает это ощущение, знает, как легко покидает тело жизнь в этой ситуации – слишком часто видел, слишком часто становился причиной.       Сначала это ощущается никак.       А потом под пальцами пропадают последние намёки на пульс.       Пенелопа смотрит на него пустыми глазами.       По-настоящему пустыми.       Погасшими.       Стеклянными.       М ё р т в ы м и.       Пенелопа, неподвижная, холодная и бледная, заляпанная в собственной крови, с хаотично разметавшимися волосами-лепестками, лежит бездыханно на полу изломанной куклой, устремив взор в безмолвное небо.       Каллисто замирает с ней на руках, в молчаливом ожидании. Взгляд его — неподвижный и безжизненный — такой же пустой — врезается в чужое обожаемо-притягательное лицо, навеки застывшее в трупном умиротворении.       Каллисто не обращает внимания на отсутствие дыхания, игнорирует мраморную бледность кожи и отрицает прекращение чужого сердцебиения.       Каллисто до последнего не верит в печальный конец.       Он ждёт. Надеется. Что вот сейчас Пенелопа моргнёт. Неловко и скованно дёрнется. Бросит на него взгляд с непониманием, страхом, укором, да хоть с чем. Судорожно вдохнёт, закашлявшись и содрогнувшись в его руках, попытается вырваться из стальной хватки.       О ж и в ё т.       Вот только проходит пять минут, за ними ещё пять, но ничего не происходит.       Пенелопа не моргает.       Не дёргается.       Не вырывается.       Не дышит.       П е н е л о п а у м е р л а.       И вот тогда – накрывает с головой.       Боль вся, без остатка, накрывает тяжёлыми каменными блоками осознания, ломает позвонки, конечности и каждую кость метафорически, и не оставляет на месте себя ничего – только кислотный, чистый концентрат из желания умереть и мстить, оставляет после себя выжженную пустошь, осколки битого стекла и кроваво-красный закат, мажущий по лицу оттенками багрянца – почти такими же, как и кровь на руках.       Е ё к р о в ь.       Каллисто считает до десяти про себя, но сбивается на двойке – и кричит.       Кричит в изломанном надрыве, до хрипа, пока голос не оставляет его, пока силы не покидают его – долгий, мучительный, пронзительный вопль человека, потерявшего всё от стен раскатами грома.       Слёз нет – он просто прижимает к себе тощее и уже абсолютно точно мёртвое тело, ощущая, как покидают его остатки тепла, и не чувствует больше ничего.       Ему плевать на то, что он весь в крови. Плевать ему и на то, что вокруг – сотни чужих глаз.       Его душа разрывается на части. Осыпается сотней крохотных осколков. Растворяется в темноте могильного холода, оставляя за собой лишь несколько тонких нитей.       Каллисто ярко ощущает этот угасающий след чужой психеи, и в следующее мгновение всё его существование оказывается объято безумием.       Слепая ярость зарождается в глубине чёрной прогнившей души. Кроваво-алым пламенем вспыхивает безудержный гнев в суженых драконьих глазах. Лихорадочной дрожью наливается исступлённое тело.       — Пенелопа!       Каллисто утопает в сумасшествии. Впадает в агрессивную истерику. Тяжело и прерывисто дышит.       Не верит.       Не хочет верить.       О т к а з ы в а е т с я в е р и т ь.       — Немедленно проснись! Заканчивай этот спектакль!       Нелепая пустая угроза срывается с подрагивающих губ.       — Если ты сейчас же не встанешь, я!...       Каллисто нависает над умиротворённой женщиной. Она молчит.       — Я собственными руками вырежу всё это блядское герцогство и всех присутствующих здесь!       Дикое обещание яростным хрипом раздаётся над самым ухом. Но ответа не следует вновь.       — Пенелопа!       Каллисто в бешенстве дрожащими пальцами вцепляется в ткань подаренного им чёрно-синего платья, — пятна крови на нём всё равно отчётливо видны, — неистово трясёт в тщетной попытке достучаться до мёртвой и беспрерывно повторяет чужое имя.       — Пенелопа-Пенелопа-Пенелопа!...       Крики резко переходят в отчаянный шёпот. Гнев сменяется безысходностью и мольбой.       — Поднимайся...       Хватка стремительно слабеет. Дрожащие руки отпускают платье и деликатно поправляют помявшуюся ткань.       — Вернись ко мне…       Обвивает трясущимися руками мёртвое тело. Утыкается носом куда-то в плечо. Жмётся к давно остывшему трупу.       — Пенелопа, пожалуйста... Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста...       Каллисто жалко всхлипывает.       — Умоляю...       И наконец плачет. Совсем тихо. Горько. Заливаясь слезами. Словно брошенное на произвол судьбы маленькое дитя.       — Не умирай...       Но отчаянные мольбы живых никогда не доходят до мёртвых.       Он закрывает чужие глаза, оставляет длинный мазок на чужой щеке, и пытается медленно выдохнуть.       По ощущением – сотней лезвий насквозь прорезает, и дыхание даётся с трудом.       К а л л и с т о л ж ё т.       Это ощущается не как пустота; ощущение напоминает холод – ледяная вода сковывает каждую клеточку тела, чтобы превратиться в мелкие-мелкие иглы снега и льда, заморозить кровь и избавить от напускного и ненужного. От лишних эмоций, от лишних стремлений, от глупой наивности.       Оставляет внутри лишь трещины серого – схватывает настом, превращающимся в опасный, острый, щерящийся в пустоту ледник.       Он знает, что ему делать дальше.       От него не остаётся ничего – кроме умения убивать.       Большего ему теперь и не надо.       Бездна встречает его; ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ— с в о з в р а щ е н и е м.