Судьба не свела нас раньше

«Версаль» — самое клишированное название для модного дома и такого же модного журнала Франции какое только мог придумать человек. История их удивительно неоригинального по названию модного дома насчитывала уже почти столетие, а история семьи ещё глубже шагала в дебри истории. Если верить восторженным и высокомерным рассказам матушки (которые она дословно записала с таких восторженных и высокомерных историй своей свекрови) их семья в начале двадцатого века начинала как крошечная лавка потомственных сапожников. Насколько это история была правдива Филлип сказать не мог — он бы не удивился если бы эта оказалась какая-нибудь газетная утка, выдуманная его прапрадедом, чтобы обелить семью трудяг и работяг. В настоящее время основным двигателем их бизнеса был Людовик — экономист по образованию и человек, у ног которого оказался бы весь мир, если бы он этого захотел (по крайней мере Людовик был в этом уверен и не прекращал убеждать в этом окружающих). Основное его внимание, конечно же, было уделено «Версалю» (и дому, и журналу), но конечно же не забывал о прочих дочерних компаниях, которые официально принадлежало либо самому «Версалю» (и Людовику как руководителю), либо Людовику лично, как сыну и наследнику своего отца. Их отец рано покинул эту бренную землю. Филипп вообще его не помнил — ему было чуть меньше трёх и с тех пор у него почти не осталось детских воспоминаний. Пока сыновья едва складывали слова в логически выстроенные предложения, компаниями управляла их матушка. Но стоило Людовику окончить институт, как она поспешила отдать место ему, а сама уехала на юг Франции приятно проводить остаток своей жизни в роскоши и достатке. Филипп отличался от брата по крайне внушительному списку параметров. Внешне они были несомненно похожи, но склад характера, привычки и предпочтения — одним словом: всё. Филипп был модельером и дизайнером модного дома «Версаль». Его обязанности были плавающими и напрямую зависили от поставленных Людовиком задач. В основном, он конечно же, модельер и дизайнер (в конце концов, он для этого много лет учился). Но порой он был консультантом по моде для Людовика, стилистом, колористом, закупщиком, экономистом и много кем ещё. То, что почти десять лет назад начиналось как бунт против семейных традиций и фантомных обязанностей, вдруг с подачи Людовика превратилось в экономически выгодную концепцию. Во-первых, дизайнер и модельер из семейного круга позволял не стесняться выражениях и довольно ярко высказывать свои желания. Во-вторых, в СМИ у них появлялось крайне выгодное имя компании, занимающейся семейным бизнесом (одновременно с этим заявлением стали всплывать кривые и крайне далёкие родственные связи Филиппа и Людовика с руководителями тех самых дочерних компаний, что лишь укрепила знамя семейного бизнеса). В-третьих, самолюбию Людовика явно льстила мысль, что второй после него человек в компании, до рождения у него детей, и далеко уйти не сможет, потому что это был его собственный брат. Дело тут было даже не в сентиментальных чувствах и преданности Филиппа семье, а в возможности надавить посильнее. Так, вместо совета директоров и представления новой коллекции для Парижской недели моды, Филипп сидел в кофейне, пил до омерзения сладкий кофе и выдавливал из себя последние крохи творчества. Он был здесь, а не в блестящем офисе «Версаля» от части потому, что до дрожи ненавидел все советы директоров и от части потому, что ему нечего было там представлять. Из двенадцати задуманных Людовиком эскизов у него было два с половиной — один он только, что безжалостно вырвал и сунул в сумку. Он бы слукавил если бы сказал, что не знает причину творческого застоя. Знал и очень даже хорошо. Причина была на два года старше и носила имя Людовик. Вернее даже дело было не в самом Людовике, а в его бешенных требованиях. Месяц назад, вместо того, чтобы заниматься коллекцией для Недели моды, он поехал на остров в Греции, чтобы оценить коллекцию готических платьев их кузена Франсуа Бофора (стоило признать, что Людовик сделал это, чтобы остудить творческий пыл кузена, но Филиппу платья понравились и скандал так и не случился). Зато двойной перелёт между Грецией и Парижем, поиск студии Бофора и пятидневные переговоры с Людовиком убили почти две недели времени, которые он мог потратить на коллекцию. А одновременно с поездкой в Грецию, Людовик настаивал на выпуске сразу двух летних коллекций — дизайнерской (со всеми возможными полётами фантазий из птичек, бабочек, травы и прочего) и «нормальной» (той которую потенциально могли купить очень богатые люди и даже куда-то надеть). Так, за месяц до презентации коллекции на Неделю моды он стал автором двух других коллекций, а на третью — крайне важную и значимую — у него не хватало ни времени, ни сил. Да, стоило бы сказать, что попытка выдавить из человека три разноплановые коллекции чуть меньше чем за месяц — это меньшей мере жестоко. Невозможно, сказал бы уставший, не выспавшийся Филипп, заливающий в себя седьмую кружку кофе за семь часов бодрствования. Стал бы Людовик его слушать? Нет. Конечно же нет. Экономист-Людовик никогда не понимал, что такое творчество, как важен отдых и, что сидя в четырёх стенах офиса Филипп быстрее сделает ему коллекцию женских брючных костюмов в «цвете высоты», а не как не пышущую красками и яркими идеями коллекцию для Парижской недели моды. — Выглядишь так, будто последний раз спал в прошлом году, — перед ним вдруг сел молодой человек и поставил на стол свой стаканчик с айс-латте. Мало сказать, что Филипп не был знаком с этим человеком. Он, наверное, даже никогда его не видел, потому что столь прекрасного человека тяжело было бы забыть. Длинные кудрявые светлые волосы собраны в маленькую шишечку на затылке, а глаза светились таким задором и лукавством, что казалось весь человек перед ним светился. — Возможно, потому что так и есть, — Филипп попытался улыбнуться, но был уверен, что вместо улыбки вышла гримаса. Странно, но прекрасный и яркий человек перед ним не просто не испугался выражению нечеловеческой муки на его лице, но и остался сидеть всё также глядя на него. — Мы знакомы? — Нет и я считаю, что Судьба бессердечная сука раз не свела нас раньше, — парень улыбнулся и стал отчего-то ещё ярче. Или это свет из окна так падал? Филипп не знал, что ему ответить. Блокнот с кривыми эскизами остался забыт, а ручка выпала из тонких пальцев. Теперь только безымянный человек занимал его мысли. — Филипп. — Шевалье. Филипп не думал, что его действительно так зовут, но лезть не в своё дело не хотелось. Шевалье так Шевалье. Почти через четверть часа, когда количество пропущенных звонков от Людовика перевалило за третий десяток, а в кофейне стало слишком многолюдно, они вместе вышли и пошли не разбирая дороги. Впервые Филипп говорил и был рад тому, что говорил. Искусство классическое и современное, театр, мода и немного «Проклятые поэты». Они обсуждали Дюшана и дадаистов, стиль Боттичелли и Венецианскую архитектуру, сошлись на мысли, что Фигаро Бомарше и Тартюф Мольера одинаковы смешные и одинаково значимые для французской и мировой сцены. Наверное, впервые в жизни Филипп столь ярко ощущал своё различие с Людовиком. До этого момента он не встречал человека, который бы столь сильно разделял его интересы. С собственным братом он не имел столь тесного контакта, который появился у него с человеком, которого он знал пару часов. Господи, да он даже имени настоящего его не знал! Но он уже чувствовал эту любовь, глубокую привязанность, что как диковинный цветок, расцветала в его душе. Встретившись в кофейне ещё до обеда, они провели вместе время до самого вечера. На секунду, когда Филипп прикладывал карту к терминалу, а Шевалье медленно бродил рядом с пакетами, его поразила мысль, что всё двигалось слишком быстро. Он уже вёл этого человека к себе домой и собирался готовить ужин на двоих, хотя ещё вчера даже не знал его. Было в этом что-то странное, но стоило ему заметить лёгкую улыбку на губах Шевалье, как любые сомнения покинули его голову. *** Утром Филиппа разбудил стук, непрекращающийся бешенный звон от дверного звонка и раздражающие лесные звуки на чужом будильнике. В дверью настойчиво стучали. Не нужно было быть гением, чтобы догадаться кто это был. Филипп медленно провёл по волосам и перевернулся на спину. Через бедро ему перекинулась нога, а крепкая рука притягивала его ближе к чужой груди. Шевалье. Вчерашнее знакомство в кофейне переросло в приятную прогулку растянутую на целый день, которая в свою очередь привела к совместно проведённому ужину, которое повлекло за собой невероятную ночь. Стоило ли говорить, что после самого приятного дня, кажется, за всю жизнь, Людовик был последним кого бы ему хотелось видеть. Ему бы вообще не хотелось видеть никого кроме Шевалье, но Людовик уже пришёл и, как Филипп выучил больше, чем за двадцать лет жизни рядом с ним, никуда не денется пока не добьётся своего. Филипп выскользнул из кровати, чем вызвал недовольное бормотание Шевалье. Конечно же, ни на одном из них не было одежды и встречать в таком виде брата Филиппу мало хотелось. Что делать с таким же голым мужчиной в своей кровати он плохо понимал, но Людовик должен был понимать к кому домой идёт и, что может там увидеть. Филипп вытащил первые попавшиеся пижамные штаны и как можно быстрее натянул. Стук и звон с тех пор как он проснулся не прекращались, что лишь убеждало его в мысли, что это Людовик — упорству и настойчивости этого мужчины можно было только позавидовать. Филипп пару секунд поразмыслил и швырнул вторые пижамные штаны на кровать, если уж Шевалье проснётся, то лучше пускай окажется в его штанах, чем без них. Оценив масштаб устроенного ими вчера в порыве страсти бардака и решив ничего с этим не делать, он медленно двинулся в коридор, благо, что в однокомнатной квартире далеко идти не приходилось. Это же крайне мешало Филиппу. Кровать из коридора было видно не просто прекрасно — идеально, буквально первое, что видел вошедший в квартиру была кровать. А не заметить другого мужчину в кровати Людовик просто не мог. Теперь оставалось самое интересное: какую тему первой выберет Людовик, чтобы устроить допрос с пристрастием. — Где ты был? — первое, что спросил Людовик, стоило двери открыться. Филипп внутренне поблагодарил всех известных Богов, что вчера закрыл дверь на внутренний замок, а не ключ, иначе вторжение Людовика могло оказаться ещё менее приятным. Просыпаться с таким вопросом хотелось ещё меньше. — И тебе доброе утро, — Филипп против воли зевнул и уставился на Людовика. Да, как всегда идеален и недоволен. — Выдавливал из себя коллекцию. Не получилось, если тебе интересно. Людовик хотел что-то ответить, но взгляд его метнулся за спину Филиппу и тут же вернулся. — Кто это? Филипп медленно обернулся. Кровать была пуста и Шевалье не было видно. Как и, Слава Богу, штанов. Филипп уже чувствовал, что бури не избежать и медленно отодвинулся, давая Людовику проход. Внутри зародился давно забытый бунтарский огонёк. Людовик машинально двинулся на кухню, а Филипп за ним. — Ревнивый муж? — спросил Шевалье, хозяйничая на кухне. Он убирал со стола остатки их вчерашнего ужина. — Это мой брат, — Филипп коротко улыбнулся и уверенно двинулся к кофеварке. Шевалье в это время вытащил из раковины бокал, налил себе вина и залпом выпил. Людовик наблюдал за ним самым презрительным взглядом из всех на которые вообще был способен, но Шевалье это казалось ни капли не смущало. Шевалье вернул бокал в раковину и на секунду встретился взглядом с Людовиком и стремительно двинулся к Филиппу. Он коротко чмокнул его в губы, почти слепо ткнулся и улыбнулся только ему, Филиппу. Всего секунда и он уже во всю хлопал шкафами в поисках второй кружки. — Кто он? — Шевалье. — Его на самом деле так зовут? Филипп уперся взглядом в спину Шевалье, пару секунд рассматривал его лопатки, пока сам Шевалье не развернулся к нему лицом. Они смотрели друг другу в глаза долгие несколько минут. Наконец Филипп также коротко пожал плечами и улыбнулся. — Не знаю. Взгляд Людовика на секунду стал растерянным. Весь Людовик стал растерянным, будто из него вытряхнули всю уверенность в себя. — Хочешь сказать, что спишь с человеком в имени которого не уверен? — Я уверен в его имени. Его зовут Шевалье — всё остальное едва ли имеет значение. Филипп улыбнулся самой очаровательной из всех своих улыбок. Он не видел лица снова отвернувшегося Шевалье и не мог знать, что тот сейчас переживал все возможные кризисы личности. Он был в шаге, чтобы рвануть из этой квартиры, хоть через дверь, хоть в окно, но лишь бы подальше отсюда. Но он смирно стоял на своём месте, а Филипп даже не знал, что был в минуте от побега любовника. — Как давно вы знакомы? — наконец спросил Людовик, когда молчание затянулось. — Какое это имеет значение, Луи? Господи, как же давно он не назвал его так. Кажется, ещё со школьных лет. Явно до того как стал работать на него, а казалось будто в прошлой жизни. Людовик тоже это понял. Что-то в нём в секунду смягчилось и он вдруг стал тем самым братом, которого так любил Филипп. Это не начальник-Людовик. Это брат-Луи. Брат, который рассматривал его круги под глазами, единственную кружку, которая никогда не стояла в шкафу, штопор на самом видном месте, испорченные блокноты и скомканные белые листы в двух мусорных мешках. Он вдруг как будто в красках — преимущественно серых — увидел последние два года жизни Филиппа. Филипп не знал, даже не подозревал, о чём так долго думал его обычно скорый на решения брат, но молчал. Рядом крутился Шевалье, то и дело прикасаясь к Филиппу короткими, но ласковыми жестами. Наконец, Людовик словно выплыл из своих мыслей и посмотрел Филиппу в глаза. — Когда ты сможешь закончить коллекцию? Филипп бы возмутился, но не было в этой фразе прежней требовательности. Холодной, предпринимательской решимости. Но было что-то похожее на заботу — она то и убила в Филиппе весь боевой настрой. — Если хотя бы немного посплю и выпью кофе — к концу недели. Мало сказать, что это было смело. Он был готов поклясться, что слышал явные хихикающие звуки от Шевалье, но впервые за много месяцев Филипп чувствовал то о чём успел забыть — вдохновение, тягу, жажду творчества. Готовность и внутренние силы сделать это. Такое желанное чувство. Людовик коротко улыбнулся и легко кивнул ему на выход. Филипп пошёл за ним. Уже в коридоре, когда они скрылись с глаз Шевалье, Людовик вдруг развернулся к нему. — Я верю, что у тебя получиться потрясающая коллекция, — сказал Луи. Он улыбнулся открыто и до смешного нежно, и Филипп улыбнулся ему в ответ. Когда Филипп вернулся к Шевалье на кухню, тот пил из кружки Филиппа и крутил в руках виноград. — Уверен, что не муж? Филипп коротко рассмеялся. И вытащил вторую кружку. Удивительно, но она у него была. Он снова подошёл к кофеварке и нажал на нужную кнопку. Тут же почувствовал руки, обнимающие его поперёк груди и губы где-то в районе шеи. — Итак, ты модельер? — И дизайнер, — кивнул Филипп и откинул голову на чужое плечо. — В «Версале». — Ты должен пригласить меня в качестве модели. Филипп согласно замычал и развернулся в чужих объятиях. Он целовал Шевалье, гладил везде куда мог дотянуться и думал только о том, что это начало какое-то абсолютно удивительной истории.