Марко, Поло

Сынкван всегда был королевой драмы. Так его назвал бы любой человек при первой же встрече. Сынкван? Он немного драматичен. Он уже давно перестал пытаться как-то спорить с людьми, которые отзывались так о нем. Да и он, честно говоря, не возражал. Люди, которые любят его, любят и его драматизм, а те, кто не любят, его не интересовали. — Марко, — слышит он и поворачивается, натыкаясь на вопросительный взгляд стоящего рядом Хансоля. Все в порядке? Как далеко ты зашел в своих мыслях? — Поло, — отвечает Сынкван, улыбаясь младшему. Я в порядке. На секунду задумался. Теперь я с тобой. Они пользовались этим своеобразным шифром уже очень много лет. Кажется, с самого момента их знакомства. Хансоль говорил, что это какая-то американская игра, которую он хорошо знал с самого детства, еще до переезда в Корею. В первые несколько раз это было исключительно шуткой, потому как Сынквану просто казались забавными всякие американские штучки, о которых ему рассказывал Чхве, но со временем это преобразилось в их своеобразный способ проверки. Ему не сосчитать, сколько раз было такое, что они оказывались в абсолютно разных концах одной комнаты, но стоило ему услышать голос Хансоля, всего одно слово, как он тут же отвечал ему вне зависимости от расстояния и обстоятельств. Мемберы научились игнорировать это со временем и принимали как очередную странность Бу, на уровне с его драматизмом. Сынкван? Он немного драматичен, и иногда нам кажется, что они с Хансолем живут в своем отдельном мире. Марко, Поло. Вопрос, ответ. Честно говоря, теперь странным казалось, если они этого не делали. — Не забывай пить воду, Бу, здесь слишком жарко, — говорит Хансоль и протягивает руку к голове старшего, поправляя челку, которая норовит упасть ему на лоб, но не может из-за количества всевозможных фиксирующих средств. Сынкван подавляет в себе желание подставиться под это прикосновение. И еще один факт из жизни Сынквана: он влюблен в Хансоля. Сынкван? Он немного драматичен, и иногда нам кажется, что они с Хансолем живут в своем отдельном мире, а Сынкван полностью одержим существованием Хансоля с момента их встречи. На самом деле, он совершенно не хочет падать в эту пропасть из чувств. То, что Сынкван знает (и почти все остальные мемберы тоже), не означает, что он действительно хочет это признавать, особенно потому, что даже если почти все знают, Хансоль в это почти все не входит и его чувств не разделяет. Если честно, это путает его изо дня в день. Сынкван уверен, что Хансоль не знает о его чувствах, потому что он не считает достаточно красноречивыми все свои Хансолли и Нонни, как и тот факт, что он буквально все свое время проводит в компании младшего. На самом деле Бу не считает, что у Чхве вообще есть личное пространство, потому что старший вторгался в это самое пространство еще с предебютных времен и, как ни странно, Хансоль ни разу не жаловался. Отсутствие взаимности сбивает его с толку не потому, что он считает, что Хансоль обязан любить его в ответ, а потому, что иногда, осматривая комнату, он натыкается на него глазами и обнаруживает, что младший уже смотрит на него своим, как и всегда, привычным взглядом. Даже если он не замечает этого в моменте, Сынкван потом видит его взгляды на записи видео. Но он на девяносто пять процентов уверен, что это не потому, что Хансоль влюблен в него. А пяти процентов недостаточно, чтобы преодолеть страх и задать прямой вопрос. Слава Богу, у Мингю такой проблемы нет. Он не разделяет страхов Сынквана и порой даже не фильтрует собственных слов, поэтому несколько дней назад, прямо во время разминки перед танцевальной практикой, он спросил у Чхве то, что Бу хотел узнать уже давно. — Почему ты вечно смотришь на Сынквана так? — Он красивый, — ответил ему тогда Хансоль, причем сделал это так, будто все в порядке вещей. Сынкван же, мирно сидящий на своем месте и не обращая особого внимания на людей вокруг, тут же поднял глаза. — Что? — Бу думал, что ослышался. Но Хансоль посмотрел на него более чем спокойно, совершенно не выглядя смущенным или же хотя бы обеспокоенным своими словами. — Порой очень трудно отвести взгляд, — продолжил младший. — Он как сирена, но безобидная. Но потом его позвал Джихун, чтобы поработать над текстом песни вместе, и на этом разговор закончился. А Сынквану хочется знать, что это значит; он понимает, что должен спросить, но это ощущается так неправильно, что он просто оставил все как есть, позволяя смятению зародиться в душе. Но вот они здесь, неделю спустя. Хансоль все еще смотрит на него и будто точно знает, о чем конкретно тот хочет спросить, и Сынквану вдруг становится не по себе. Все это уже слишком, и взгляд младшего зажигает его внутренний фитиль, который поджигает порох. Пушка выстреливает. — Почему это я сирена? — бормочет он, и ловит краткий, удивленный взгляд Хансоля, прежде чем тот издает тихий смешок. Не понимая, что в этом смешного, Бу вздергивает бровь, но Чхве тут же проводит большим пальцем вдоль его надбровной дуги, надавливает на переносицу, пытаясь снять напряжение, и в конце концов его ладонь оказывается на щеке старшего. — Не понимаю, что тебя так смутило, — отвечает Хансоль. Сынквану такой ответ не нравится, и младший прекрасно это понимает. — Сирены заманивали пиратов на верную смерть своей красотой и мелодичными голосами. И то, и другое у тебя имеется, помимо красоты и множества других вещей. Ты вполне мог бы навлечь меня на верную смерть, но я знаю, что ты этого не сделаешь, потому что я всегда чувствую себя в безопасности рядом с тобой. Сынкван не пропускает мимо ушей ни единого слова, но его мозг циклится на трех конкретных словах. Он боится спросить, но и терпеть неопределенность больше не может. — Множество других вещей? Хансоль открывает рот, чтобы ответить, но тут его зовут на съемку, и сердце Сынквана болезненно сжимается. Младший, как и всегда, замечает это и извиняется. — Не паникуй, — Хансоль всегда был с ним мягок, и этот момент от других не отличается. Он наклоняется вперед и нежно целует старшего в лоб. — Я вернусь через несколько минут, и мы договорим. Как только, так сразу, ладно? Он уходит, а Сынкван ненавидит эту ситуацию и факт того, что ему снова приходится откладывать диалог, поэтому он несдержанно кидает младшему вдогонку: — Марко. Хансоль поворачивается и с улыбкой продолжает идти уже спиной, моментально отвечая: — Поло. Потом он все же разворачивается и идет к фотографу, чтобы получить базовые рекомендации относительно съемки. Сынкван застывает на месте и буквально чувствует собственное сердце в своих руках, готовый вручить его прямо в руки Чхве, мол, будь что будет. Потому что это утомляет, правда. Он так долго стоял на распутье, страшась сделать шаг на какую-либо из этих скользких дорожек и сделать неправильный выбор. Он не хочет терять Хансоля и то, что они выстраивали годами, но и жить в неопределенности больше не хочет. Два пути — знание и незнание. Они оба страшны по своему. Через некоторое время Хансоль возвращается к нему и уже открывает рот, чтобы заговорить, но Сынкван не был бы Сынкваном, если бы не впал в панику и не перебил его прежде, чем слова успели сорваться с губ этого чертовски красивого и глупого парня. — Мне страшно, — начинает он, и Чхве тут же закрывает рот, хмурясь. — Мне страшно, Нонни. — Из-за чего, Бу? — мягко, как и всегда. Сынквану хочется плакать. — Я устал жить в темноте, но я боюсь света. Его совершенно ни к чему не подвязанная метафора звучит так, будто он умоляет, хотя он даже не уверен, о чем именно просит. А вот Хансоль знает. Он не выглядит растерянным, как большинство людей, увидевших старшего в таком состоянии. Он все понимает, всегда понимает. Просто они такие, какие есть. Два человека, живущих в своем собственном мире. Марко. Поло. Вопрос. Ответ. Факты из жизни. — Пойдем, — говорит Хансоль, протягивая руку. Сынкван смотрит на нее, затем на лицо Чхве, нежное и терпеливое, как всегда, и вкладывает свою ладонь в его. Хансоль выводит их со съемочной площадки, потому как в данный момент фотосессия закончилась, так что они имеют полное право уйти. Младший заводит его в одну из пустующих гримерных, и закрывает за ними дверь. Сынкван чувствует себя запертым в клетке, но дело скорее в его собственных чувствах, нежели в двери. — Поговори со мной, — говорит Хансоль. Мягко, мягко, мягко. Сынкван смотрит на него и чувствует, как его буквально начинает тошнить от переполняющих эмоций и сдерживаемых так долго слов. — Я не знаю, что случится. Я хочу быть честным, но я не могу, потому что не хочу сжечь мосты. Я не могу сказать правду, потому что в таком случае могу потерять все, что у меня есть, и я ненавижу это. Я ненавижу неопределенность; ненавижу смотреть на два пути и думать о том, какой из них правильный. Ненавижу чувствовать, что ничего не контролирую, будто стою с дротиком в руке, но не могу его бросить, потому что никогда не умел играть в дартс и, безусловно, промахнусь, — Сынкван правда хочет быть честным, потому что в этом и заключается смысл этого диалога, но и пустить все на самотек он тоже не может. — Я ненавижу быть влюбленным, и я ненавижу то, что я не ненавижу быть влюбленным, потому что он так легко позволяет любить его. Я ненавижу то, что он не знает, что я люблю его, потому что он должен знать, должен знать правду, которую я не могу сказать. Я просто не могу, но я так сильно хочу сказать ему об этом, что эта мысль изо дня в день просто хоронит меня заживо. Хансоль молча смотрит, слушает, впитывает информацию, словно губка. Наверное, молчание и пристальный взгляд в такой ситуации должны раздражать, но Сынкван не раздражается. Он такой, какой есть, и он нравится ему таким. Господи, как же он его любит. — Скажи ему, — говорит Хансоль, и Сынквану становится страшно от такого ответа, даже если он знал, что младший скажет именно это. — Сынкван, ты смелее, чем ты думаешь. Ты красив и мелодичен. Ты смешной, добрый, сильный, храбрый, даже если считаешь, что это не так. Ты всегда можешь отпустить свой страх и бросить свой дротик. Просто сделай глубокий вдох и отпусти его. Сынквану хочется верить, что это правда. — А что, если я расскажу ему, и наступит конец света? — спрашивает старший. Это самое нелепое предположение из всевозможных, но оно слишком в стиле Бу: очень драматичное и нелогичное. Но Хансоль знает его. Он знает о его тревогах и страхах лучше, чем кто-либо другой. Он знает его склонность к самозакапыванию, к поиску худших сторон в жизни и превращению их в свои собственные, знает его склонность к излишнему драматизму. Хансоль знает Сынквана, а Сынкван знает, что Хансоль знает его, поэтому он вообще не удивлен его мягким ответом: — А что, если нет? — говорит Хансоль, тихо и успокаивающе. — Что, если конец света наступит, если ты не скажешь? И это тоже имеет смысл. Он не может избегать этого вечность. Неизвестность подстерегает на каждом шагу и мысленно Сынквана буквально штормит из стороны в сторону, пока он стоит на пороге своего решения. Два пути — или конец света, или новое начало. Старшему действительно надоело наблюдать за собственными колебаниями. Лучше уж дротик пролетит мимо цели, чем он продолжит крутить его в руке и рассматривать со всевозможных сторон. Он выбирает свой путь и делает шаг вперед. Глубокий вдох. Отпустить. — Я люблю тебя, — говорит он, и признается не только Хансолю, но и самому себе. Груз сокрушительной правды велик, и нести это в одиночку Бу больше не намерен. Но Хансоль улыбается ему, и эта улыбка кажется настолько светлой и прекрасной, что мир Сынквана в действительности останавливается на мгновение. — Я знаю. В эту секунду замирает все. Но у вопроса всегда есть ответ. — И я тоже тебя люблю. И жизнь внезапно снова обретает краски, которые кажутся ярче прежних. В кои-то веки Сынквана это не обескураживает, как и осознание упущенных возможностей. Если Хансоль рядом, любое распутье кажется не таким уж страшным. Хансоль улыбается, и Сынкван улыбается в ответ. Так, что челюсть сводит, но он не обращает на это внимания. Хансоль целует его, и Сынкван целует его в ответ. Мир переворачивается. Младший отстраняется и, прижимаясь лбом ко лбу Сынквана, тихо говорит: — Марко. Вопрос. Сынкван смеется, раскованно и так влюбленно, что могло бы стать больно, но этого не происходит. Ничего в этой ситуации не причиняет ему боль. Больше ничего. — Поло. И, конечно же, ответ.