Они | Мы

Они жили втроём. Бывший студент исторического факультета Сеульского университета, проваливший экзамен на государственного служащего, прошлогодний выпускник колледжа кулинарных искусств, фрилансер, бросивший консерваторию сразу после первого курса. Их огромная светлая трёхкомнатная квартира находилась всего в получасе езды от Сеула, и стоимость аренды этого сокровища била по кошельку любой среднестатистической семьи, но казалась вполне подъёмной, если раскидать сумму на троих. Квартира нашла Юнхо случайно через старых друзей его родителей; те занимались недвижимостью много лет и часто “сводили” вчерашних студентов, закономерно оставшихся после выпуска без крыши альма-матер над головой и без уютных детских спален в родительских домах, возвращаться в которые после четырёх, а то и пяти лет учёбы становилось неудобно. Всем хотелось свободы и независимости, родителям, отвыкшим от своих заметно повзрослевших чад, в том числе, и они сразу же, как только Юнхо приехал в отчий дом в Кванджу после выпуска, напомнили ему о счёте в банке со всеми его детскими деньгами. Теми самыми, подаренными ему в красных конвертах родственниками на праздники, и которые он всегда хотел потратить на что-то крутое вроде поездки в Японию на всё лето, а не на депозит. На часть депозита, если уж на то пошло. Он въехал со всеми своими скромными пожитками ранней весной. Квартира стояла пустой и очень холодной, зима в тот год лютовала и выдула оставшееся от предыдущих жильцов тепло задолго до того, как Юнхо нерешительно переступил через порог. Последние пять лет он жил с тихим приятным однокурсником, но воцарившаяся на ста квадратных метрах его нового дома тишина всё равно оглушила. Комнат было слишком много — три спальни, гостиная с новой встроенной кухней, две ванных и место под гардеробную, и один Юнхо не мог заполнить их своим шумом, своим дыханием, своими вещами. С собой он привёз лишь матрас, чемодан с одеждой и пять коробок книг по истории и археологии. Он планировал остервенело учиться весь следующий год.  И молиться. — Подвинься, — услышал он сварливое бормотание темноты сквозь сон, а потом почувствовал холодные ступни, прижавшиеся к его. — Он выгнал меня, представляешь?  Юнхо представлял. Он бы и сам выгнал, будь чуть менее сонным и уставшим после рабочей смены в музее. А так просто откатился к другому краю своей большой кровати, привезённой для него родителями пару месяцев назад, и приглашающе приподнял край одеяла, благородно делясь с незваным гостем теплом. Ночами дома было особенно прохладно: на дворе теперь стояла середина зимы, а они экономили на отоплении.  — У него вроде завтра утром дедлайн, — прохрипел Юнхо, чувствуя, как вокруг него сжимаются ледяные тиски. — А я хочу обниматься, — темнота обиженно зевнула и сверкнула чёрными глазами. — Сегодня был дерьмовый день. Был дерьмовый день. Как и день до этого, и неделя, и несколько месяцев, которые Юнхо прожил с Хонджуном один на один. Хонджун приехал спустя восемь дней после того, как Юнхо распаковал свои коробки и поставил последнюю книгу на полку самолично собранного стеллажа из Икеи. Он зашёл в их квартиру с ноги — удивительно крохотный и злой, но с тонной вещей, которые бесконечно таскали снизу наверх три угрюмых грузчика. Грузчики бросили весь его скарб прямо в гостиной, составив шаткие башни вдоль выкрашенных в нейтрально бежевый стен, и сбежали так поспешно, будто их сегодняшний хозяин вынул из них всю душу по пути из Аняна, где тот провёл последние пару месяцев у родителей из-за истечения срока аренды его прошлой квартиры. Юнхо помнил, как удивил его Хонджун: своим ярким обликом, суетливостью и какой-то детской беспомощностью, проявляющейся в том, как он разбирал свои вещи. Своею закрытостью, маскируемую им умело под грубость. Он показался ему ужасно недружелюбным, и Юнхо, истосковавшийся по живому человеку рядом, едва не умер от разочарования, поняв, что никто так и не будет пить с ним кофе по утрам и перекусывать рамёном поздними вечерами. Они едва виделись, хотя Хонджун, будучи фрилансером с вечными дедлайнами, почти всегда находился дома: всего пару раз в месяц он, разодевшись модно, ездил на какие-то встречи в офис музыкального лейбла, на который временно работал, трижды в неделю уныло спускался в спортзал их жилого комплекса, вроде всего раз за день ел — уходя на работу или в церковь на воскресные службы, Юнхо видел пакет от готовой еды из доставки, выставленный за их дверь. Коробки Хонджуна так и стояли в гостиной, нетронутые и, судя по всему, нисколько его не интересующие, Юнхо осторожно сдвинул их в один угол, чтобы они не мешали, и иногда в том углу сходила лавина, заваливающая половину по-прежнему пустой комнаты, потому что никто так и не купил никакой мебели. Юнхо не хотел везти что-то, не обсудив со всеми арендаторами, а Хонджуну было попросту всё равно. В его небольшой спальне не стояло ничего, кроме рабочего стола, кресла и ноутбука, внутри которого, кажется, проходила вся его жизнь. На чём он спал — если спал вообще — оставалось для Юнхо загадкой. Хонджун в целом оставался для Юнхо загадкой и манил его этим, притягивал к себе как магнит и этим же отталкивал, точно у них — Хонджуна и Юнхо — на самом деле были одинаковые полюса.  Он слышал его лёгкие торопливые шаги ночами за своей дверью и придумывал о нём всякое — Юнхо любил истории и историю, и поэтому с детства мечтал стать археологом — но ничего из того, что он тогда навыдумывал, не оказалось потом правдой. Хонджун настоящим был совсем другим — не хуже и не лучше придуманного, но чтобы выяснить это, понадобился ещё один человек, снёсший на своём пути не одну стену. Был дерьмовый день. Умная станция Юнхо услужливо оповестила, что начавшийся пятнадцатого июля дождь закончится только девятого августа, и ему потребуется зонтик, от которого, на самом деле, не было никакого толка в сезон дождей. Его следовало просто переждать, пережить, как очередную не пройденную стажировку в очередной компании, в которую его брали перекладывать бумажки в архиве, но уволили за то, что он слишком понравился проживающей свою вторую или третью молодость жене босса. Юнхо всё ещё не понимал, как это работает, и из-за этого снова оказался безработным. Оказался дома очень вовремя, потому что за день до этого ему написали те самые старые друзья родителей, что третий жилец, исправно плативший аренду, но так ни разу и не объявившийся за столько месяцев, наконец приезжает. Он приехал как Посланник Неба из мифов, сопровождаемый плодородным дождём и устрашающим громом. Невысокий, промокший насквозь, пропахший чужими специями и закалённый чужим солнцем. Чон Уён вернулся из Индии, где провёл последние пять месяцев, обучаясь местной кухне, и его радость от этого события освещала вокруг него пространство на милю. С собой он привёз пять одинаково чёрных чемоданов, специфичное чувство юмора и шум, которого так не хватало их квартире. Высокий лисий смех, грохот личных ножей, сковородок и мисок коснулись каждого её уголка и вернулись хлопком дальней двери рядом с гардеробной. Разбуженный после рабочей ночи Хонджун мог быть страшен в гневе и остёр на язык, и Юнхо с замиранием сердца ожидал бури, которая случилась, и случалась и дальше, но это было лучшее, что произошло с ним тогда, потому что он больше не чувствовал себя запертым в четырёх стенах. И бесконечно одиноким. На утро Юнхо проснулся уже один, о спящем всю ночь с ним рядом жаждущем обнимашек Уёне напоминали лишь пахнущая его французским парфюмом подушка и боль в отдавленной руке. С кухни уже слышался аромат кофе, который Уён варил по-старому, в большой медной турке. Он считал, что так вкуснее, а Хонджун постоянно ворчал, что тот просто чёртов позёр, но в те дни, когда его утро случайно совпадало с утром настоящим, он всё равно терпеливо ждал, пока над почерневшей от частого использования туркой поднимется плотная кофейная шапка, а не запихивал нервно капсулу в дешевую кофемашину, подаренную ему каким-то не сильно хорошим знакомым задолго до того, как все они втроём впервые встретились. Они впервые встретились в сезон дождей, а уже в начале осени Юнхо случайно поймал их, регулярно ругающихся по любому поводу и без, целующимися на диване в гостиной. Целующимися лениво и буднично, словно подобные ночные лобызания давно вошли в их рутину, обойдя при этом Юнхо так осторожно и незаметно, что он искренне удивился подобному перформансу на территории квартиры. Это случилось недели через две после вечера, проведённого с Уёном в баре за пивом и разговорами за жизнь. Те задушевные беседы вспоминались плохо, но отвечал тогда Юнхо на чужие вопросы наверняка по-пьяному честно, а уши его как обычно предательски краснели, и он не мог точно сказать от чего. От того, что целовался в тот вечер с Уёном, или потому, что на самом деле хотел целовать не его. Они целовались.  Лучи поздно проснувшегося зимнего солнца путались у Хонджуна в светлых волосах и касались длинных ресниц, оглаживали острые углы его челюсти, пока пальцы Уёна скользили по его шее, по его плечам, по спине до самой поясницы. Уён целовался так же, как и делал всё остальное в жизни — с сумасшедшей заботой и преданностью, но каким-то образом создавая впечатление, что не прилагал вообще никаких усилий. Как будто не было ничего преднамеренного в том, как он прижимался всё сильнее и ближе, как заставлял запрокидывать голову, как прикусывал нежно губы, чтобы Хонджун открыл свой рот и впустил его внутрь. Как будто не слышал его сладкий стон, разнёсшийся по всей тихой в утренний час квартире. Юнхо чувствовал себя неловко.  Натыкаясь на них вот так занятых друг другом, он всегда думал — смущался ли Хонджун тоже, когда напарывался на них с Уёном вечерами, запутавшихся руками и ногами, завёрнутых в одно одеяло перед экраном телевизора. Наверняка нет, потому что он, казалось, был выше любого смущения, и по настойчивому зову Уёна, недовольно морща нос, даже влезал к ним на диван, если был свободен; такое происходило редко, и Юнхо хранил эти моменты в отдельной ячейке своей памяти, хранил их смешавшиеся запахи, хранил случайные прикосновения ладоней, голой кожи к коже, которые Хонджун объективно ненавидел, но позволял им всё равно случиться, как позволял Уёну целовать себя немедленно при неизбежных столкновениях где-то на кухне или в гостиной. — Доброе утро, — просипел Юнхо, оповещая о своём присутствии, потому что не любил быть подглядывающим. — Доброе, — прохрипел Хонджун, толкнув Уёна жёстко в грудь, потому что не любил быть застигнутым. — Утро, — договорил за него Уён, потому что не любил недосказанности. Утро действительно было добрым — они втроём впервые за долгое время оказались дома вместе и все уже проснулись, — и Юнхо, наклонившись ниже, сцеловал быстро с губ Уёна оставшийся на них чужой вкус. Ничего особенного, знакомый уже вкус, привычный уже жест, но сердце на секунду замерло в груди, ёкнуло где-то в желудке. Возможно от взгляда — заинтересованного и немного насмешливого, — которым Хонджун одарил сперва его, а потом и Уёна. Казалось, у этих двоих была от Юнхо какая-то тайна, и он не знал, как следует ему себя вести с ними теперь, когда о её существовании догадался. Притвориться, что ничего не заметил? Сказать, что заметил? Но Юнхо сказал лишь: — Что на завтрак? И, вроде не нарочно коснувшись плеча Хонджуна, протиснулся к огромному холодильнику, забитому под завязку благодаря Уёну контейнерами с чем-нибудь съедобным. — Я обещал научить Хонджуна печь вафли, — игриво подмигнул ему Уён, — хочешь присоединиться? Они и правда готовили вместе. Нечасто, но всё же. Хихикая тихо и громко ругаясь, когда созданные исключительно для искусства маленькие руки Хонджуна снова и снова всё портили, роняли или расплёскивали прицельно Уёну на домашние брюки и на футболку, которые Юнхо подбирал после поздно ночью по всей квартире в местах, где кто-то решил от них избавиться, не заботясь особо о свидетелях и приличиях. Была в этом всём сумасшедшая романтика, разбивающая Юнхо сердце, и его собственные уроки в кулинарном классе Уёна — чуть более продуктивные, но с похожими зачётами — совсем его не лечили, а только наоборот добивали, растирали в мелкое крошево, давали ещё больше причин молить о прощении, сидя перед тёмным алтарём в церкви в воскресенье. Он был грешен, полон был похоти, жаден до крайности и очень завистлив. Но всё равно не он первый испачкал белым Уёну чёрную майку, не он озорно укусил Хонджуна в обнажённую шею. Не первый потянулся за поцелуем — стремительным и лёгким, с привкусом детской зубной пасты и искреннего любопытства. Чужое любопытство до головокружения пьянило, а пьяным Юнхо делался отважным и безрассудным, делался беспощадным. — Ему так не нравится, — шепнул ему Уён словно по секрету на ухо, а шумно вздохнувшего Хонджуна утянул к себе ближе. Скорее безотчётно чем намеренно, но Юнхо считал этот жест и смутился ещё больше. — Не нравится, когда больно. Он любит по-другому. И Уён учил его обращаться с Хонджуном так, точно тот был капризным ингредиентом сложного блюда. Под его пальцами, под его губами он разогревался медленно, становился податливым и нежным, таял как масло тает обычно поверх тёплой вафли. Хонджун настоящим был мягким и робким, чувствительным до дрожи и несдержанно громким, и Юнхо, ловя его горячее дыхание и лукавые взгляды, удивлялся, почему же не видел его таким раньше. Он учился быстрее и лучше, чем учился осенью готовить хотток; целовал там, где Уён показывал ему, трогал, где он любовно касался пылающего Хонджуна. Юнхо тоже горел, и если бы не остывшие за ночь полы, холодящие теперь ему ступни, от него осталась бы уже горстка пепла. А Уён открыто смеялся над ними, толкал их друг к другу, помогал добраться до разгоряченной кожи, целовал без разбору и совсем не смущался быть третьим. Вторым. Первым. Уён вообще ничего никогда не стеснялся, и этим, кажется, Хонджуну и нравился, а Юнхо его бесстыдности вдруг испугался. — Так что на завтрак?.. — беспомощно напомнил он вместо того, чтобы расстегнуть на Хонджуне рубашку до конца. Его лежащие поверх ладоней Уёна ладони дрожали, дрогнул и его голос позорно. Юнхо почувствовал себя очень жалким и лишним.  — У него — ты, — Уён запечатлел сочный поцелуй на губах Хонджуна, а потом, приподнявшись на носках, на мгновение прижался ко рту Юнхо своим. — У тебя — он. — А у тебя? — растерянно спросил Юнхо, коснувшись влажных своих губ кончиками пальцев; мозги его кипели и вот-вот готовы были отключиться, как отключался электрический чайник, достигнув пиковой температуры. — А что тогда на завтрак у тебя, Уён? Хонджун смешливо фыркнул. Он стоял, зажатый между ними двумя, то ли не совсем одетый, то ли не до конца раздетый, зацелованный, заласканный ими до полуобморока. Уён держал его бережно поперёк груди и, ни секунды не переживая о том, что может остаться “голодным”, увлечённо прикусывал ему красную уже шею, мочку уха. Небольшая ладонь Хонджуна легла Юнхо на затылок и с настойчивостью потянула ниже и ближе. Юнхо инстинктивно поцеловал Уёна в подставленную ему сразу же щёку и услышал: — А у него — мы.