Паучьи феромоны

От лица Питер Бенджамин Паркер.

Темнота. Сначала была лишь темнота, глухая, плотная, как сырой бетон. Но затем, сквозь эту толщу, начали пробиваться звуки. Глухие удары… шлепки… стоны. Мои стоны. Чужие стоны. Я не хотел их слышать. Я не хотел ничего чувствовать. Но оно нарастало, это отвратительное эхо, пульсирующее в каждой клетке моего тела, запертого, сломанного, чужого. Я — Питер Паркер. Или… я был им. Где я? Что со мной происходит? Мой разум был похож на разбитое зеркало, осколки которого беспорядочно отражали фрагменты реальности, искаженные до неузнаваемости. Воспоминания наплывали волнами, болезненными и обрывочными. Нью-Йорк. Полеты. Свобода. Тетя Мэй. Друзья. Команда. Затем… этот запах. Сладкий, приторный, удушающий. Феромоны. Я помнил, как он набросился на меня на крыше. Как его клешня метнулась к моему лицу, распыляя эту гадость. А потом… пустота. Нет. Не пустота. Это было хуже. Это было… подчинение. Мои глаза были открыты, но я видел мир словно сквозь толстое стекло, грязное и мутное. Я был там, внутри своего тела, глубоко-глубоко, но не мог контролировать его. Я был прикован к стене собственной плоти, наблюдая, как она движется, дышит, чувствует… по чужой воле. Это была самая страшная пытка. Пытка собственного существования, лишенного свободы. Я помнил, как он приказал мне снять маску. Мои руки поднялись, мои пальцы расстегнули застежки. Я видел свое собственное лицо, такое молодое, испуганное, отраженное в стекле его очков. Но это был не я. Это был образ, контролируемый им. А потом… этот халат. Безликий, белый, стерильный. Он забрал мой костюм. Мою идентичность. Мою жизнь. Я чувствовал, как он ходит по лаборатории, его тяжелые шаги отдавались в моей голове. Его голос, низкий, властный, проникал в каждый уголок моего сознания, отдавая приказы, которые моё тело не смело игнорировать. — Встать. Повернуть. Подойти. — И я двигался. Я не хотел. Я кричал внутри, я боролся, цеплялся за каждый остаток своей воли, но это было бесполезно. Мои мышцы сокращались, мои ноги шагали, мои руки поднимались, словно нити, управляемые невидимым кукловодом. А потом был секс. О, Боже. Эти воспоминания были как раскаленное клеймо. Я чувствовал, как мое тело отзывается на его феромоны, на его прикосновения. Я ощущал, как мой член твердеет, предавая меня, реагируя на его близость. Я видел, как мои собственные руки тянутся к нему, как мои пальцы рвут его одежду. Это было отвратительно. Это было ужасно. Но мое тело… мое тело не слушалось. Оно стонало. Оно отвечало. Оно… возбуждалось. Я помнил, как я опускался на колени. Как мой рот обхватывал его… член. Отвращение. Тошнота. Но язык двигался, губы ласкали, руки работали, словно у опытного любовника. Это был не я. Это был кто-то другой, кто-то, кто управлял моим телом, используя мои инстинкты против меня самого. А потом я сел на него. Я почувствовал его внутри себя, горячего, твердого. Боль. И… о, нет, нет, нет… Удовольствие! Моё тело тряслось от удовольствия, которое я не хотел, которое я презирал, но которое оно требовало. Я прыгал на нем, дико, отчаянно, крича его имя. — Отто! Мой хозяин! — Слова вырывались из моего горла, и каждый звук был ударом по моей умирающей душе. Я слышал себя. Я слышал, как я признаю его своим хозяином. Это был самый унизительный момент. Быть сломленным так глубоко, так интимно. Мое тело было его игрушкой, а я… я был лишь наблюдателем своего собственного падения. Я рыдал. Не слезами, потому что мои глаза не могли плакать, но криками души. Я бился о невидимые стены, пытаясь вырваться, пытаясь вернуть себе контроль. Я чувствовал, как моя сущность, мой настоящий Питер, медленно, по крупицам, уходит из моего тела. Он высасывал меня, вытравливал меня этой химической гадостью, этим контролем, этим насилием. Моя сила покидала меня. Моя воля ослабевала. Я видел, как маленькая искорка моей личности мерцает, становится все слабее, готовая вот-вот погаснуть. Я пытался вспомнить. Что-то важное. Что-то, что могло бы меня спасти. Но воспоминания были туманом, а сейчас… сейчас я чувствовал, как я проваливаюсь. Я исчезаю. Я теряю себя в этой бездне подчинения. Мой разум был почти пуст, за исключением этого ноющего, ужасающего чувства утраты. Утраты всего, что я когда-либо был. Я был оболочкой. Пустой марионеткой. И все это видел я. Я был здесь. Я был свидетелем своего собственного уничтожения. И не мог ничего сделать. Абсолютно ничего. Это было хуже смерти. Мой разум — это лабиринт. Лабиринт, который я сам когда-то построил, чтобы хранить свои тайны, свои воспоминания, свою сущность. Но теперь по нему бродит чужак. И этот чужак — я сам. Только… не я. Я наблюдаю за ним, как за незваным гостем, который бесцеремонно распоряжается моим домом. Мой дом рушится. Стены осыпаются, и я чувствую, как сквозняки забвения проникают в самые потаенные уголки. Я чувствовал прикосновения. Холодные, металлические. Это были его клешни. Они одевали меня в этот проклятый халат, стирая последние следы Человека-Паука. Каждая завязка на спине, каждый шов казался мне оковами, которые плотно притягивали меня к новой, унизительной реальности. Я видел свои руки, голые, слабые, без перчаток, без паутиномётов. Они были просто руками. Мои руки. Но я не мог ими пошевелить, если он не приказывал. Запахи. Вонь химикатов, смешанная с влажным, гниющим ароматом джунглей. И этот, самый страшный — его запах. Запах Отто. Сладковатый, металлический, теперь для меня он был запахом рабства. Он проникал в каждый вдох, оседал на слизистых, забивался в легкие, напоминая о его абсолютном присутствии, о его власти. Я не мог дышать свободно. Даже воздух был им пропитан. Я помнил, как он снова приковал меня к креслу. Эти датчики… тонкие иглы, прикрепленные к моей коже, к моей голове. Они считывали каждый удар моего сердца, каждый электрический импульс моего мозга. Он видел все. Он знал все. Он читал меня, как открытую книгу, и я ничего не мог скрыть. Это была не просто пытка телом, это была пытка полным отсутствием приватности, последней лазейки для уединения. Внутри меня, после того, как он ввел ту светящуюся жидкость… боль. Невероятная, жгучая боль, которая пронзила мое тело изнутри. Я кричал. Беззвучно. Мои голосовые связки были заперты, но внутри меня раздавался животный вой. Я чувствовал, как что-то меняется. Что-то чужеродное внедряется в мои клетки, переписывая их. Мое тело было словно поле битвы, на котором чужая армия захватывала территорию, дюйм за дюймом. Я не понимал, что он делает. Но я чувствовал, что это глубоко. Что это навсегда. Я чувствовал, как мои внутренности будто вибрируют, как что-то внутри меня сдвигается, изменяется. Это было отвратительно. Моё собственное тело становилось предателем. Моё собственное тело, которое я всегда использовал для защиты других, теперь было инструментом для собственного разрушения. Я цеплялся за воспоминания. За смех тети Мэй. За вкус её пирогов. За чувство полета над городом, когда ветер свистел в ушах, а адреналин наполнял вены. Я пытался найти в этих воспоминаниях силу. Искру. Хоть что-то, что могло бы разжечь огонь сопротивления. Но они были как выцветшие фотографии, которые я едва мог различить сквозь туман. — Я — Человек-Паук? — Шептал я себе внутри. — Я всегда сражался. Я никогда не сдавался. — Но эти слова звучали пусто. Мое тело не слушалось. Оно было марионеткой. Оно стояло. Оно сидело. Оно двигалось по приказу. И эти движения были не моими. Я видел, как Отто работает, как он склоняется над микроскопами, как он что-то записывает. Он был поглощен своей наукой, а я… я был лишь его инструментом. Его живым образцом. Время потеряло смысл. Дни сливались в один бесконечный кошмар. Влажный воздух джунглей, приглушенный свет лаборатории, бесконечное жужжание приборов. И его голос. Всегда его голос, проникающий в самые глубины моего существа. — Паучок, принеси это. Паучок, встань здесь. Паучок, будь моим. И я подчинялся. Каждое "Паучок" было как клеймо, выжигающее мою собственную личность. — Я чувствовал, как мой разум становится все более размытым. Границы между сном и реальностью стирались. Что было настоящим? Моя прошлая жизнь? Или этот бесконечный плен? Мне казалось, что я смотрю фильм, где главный герой — я сам, но я не могу влиять на сюжет. Я просто зритель. Зритель своего собственного разрушения. И я чувствовал, как маленькая искорка моей личности, которую я так отчаянно пытался защитить, начинает угасать. Она мерцает, становится все слабее, готовая вот-вот погаснуть, превратиться в ничто. Я боялся этого. Боялся стать окончательно пустым. Стать просто Паучком. Где-то глубоко внутри, в самых недрах моей души, все еще теплился крошечный огонек сопротивления. Я цеплялся за него, как утопающий за соломинку. — Не сдавайся, Питер! — Шептал я себе. — ты Человек-Паук. Ты сильный. Ты должен выстоять.— Но эти слова звучали все более глухо, словно доносились из другого мира. Мое тело было чужим. Мои движения были чужими. Я был лишь пассажиром в своем собственном теле, и этот пассажир был парализован ужасом. Я чувствовал, как Отто постоянно наблюдает за мной. Его взгляд, холодный и расчетливый, проникал сквозь ткань больничного халата, сквозь мою кожу, прямо в мои внутренности. Он видел меня насквозь. Каждое мое дрожание, каждый спазм, который я не мог контролировать, был для него лишь очередным показателем, очередным подтверждением его власти. Он изучал меня, словно редкий вид насекомого, попавшего в его коллекцию. И это было унизительно до тошноты. Я был не человеком, не героем. Я был объектом. Экспериментом. Куском мяса, который он лепил по своей воле. Дни сливались в один нескончаемый день. Рассветы и закаты проходили мимо, я видел их лишь через узкие щели в окнах лаборатории, когда Отто забывал задернуть шторы. Свет и тьма менялись, но для меня ничего не менялось. Моё время остановилось в тот момент, когда его феромоны проникли в мою кровь. Я чувствовал, как часы тикают, отсчитывая не минуты и часы, а этапы моего разрушения. Я помнил, как он приказывал мне выполнять разные задачи. Сортировать колбы, протирать столы, держать инструменты. Мои руки двигались, но я чувствовал, как они становятся все более деревянными, все более чужими. Мой мозг, когда-то быстрый и острый, теперь был медленным, вялым. Думать было тяжело. Сосредоточиться — почти невозможно. Это было, как пытаться плыть против сильного течения, когда твои конечности связаны. Физические ощущения были постоянным напоминанием о его вторжении. Я чувствовал странные изменения внутри себя, где-то глубоко в животе. Тупая боль, которая не проходила, ощущение давления, распирания. Мое тело, которое всегда было таким сильным и отзывчивым, теперь было слабым, болезненным. Я чувствовал, как оно трансформируется, но не понимал, во что. Это было пугающе. Быть запертым в теле, которое меняется по чужой воле, тело, которое я едва узнавал. По ночам, когда Отто переставал меня трахать. Он мне приказывал выходить из спальни. Но эта тишина была не спасением, а лишь новым видом пытки. В эти моменты мой разум пытался проснуться, пытался собрать себя по крупицам. Я вспоминал лица своих друзей. Лицо Гарри, когда мы смеялись в детстве. Лица моей команды, лицо Фьюри. Лицо Мэри Джейн, когда она улыбалась. Эти образы были как миражи в пустыне, красивые и желанные, но недостижимые. Я пытался кричать им. В своих Чертогах Разума я звал их, умолял о помощи. — Пожалуйста! Найдите меня! Спасите меня! — Но голоса не было. Был только беззвучный крик, который разбивался о стены моего плена. Я чувствовал, как каждая попытка сопротивления истощает меня. Моя энергия утекала, как вода сквозь пальцы. Моя сущность, которая когда-то была такой яркой, такой живой, теперь тускнела, становясь все более прозрачной. Я ощущал, как Отто медленно, но верно, вытравливает меня из моего собственного тела. Он не просто контролировал меня. Он переписывал меня. Он создавал нового Паучка, по своему образу и подобию, лишенного воли, лишенного памяти, лишенного всего, что делало меня Питером Паркером. И я смотрел, как это происходит. С ужасом. С отчаянием. И с абсолютной беспомощностью. Моя последняя надежда была лишь на то, что где-то там, во внешнем мире, кто-то вспомнит обо мне. Кто-то придет. Пока я еще… это я.