Скверно

      Союз стоял у плиты, задумчиво помешивая густую кашу в кастрюле. Белая масса лениво пузырилась, поднимаясь и опадая. Ночь ещё окончательно не ушла, но кухня уже наполнилась мягким светом утра, отбрасывая длинные тени на деревянные поверхности.       Прошёл месяц.       Целый месяц с того дня, как он сказал вслух эти слова: "Я прощаю тебя. Мы начнём сначала. Я подниму тебя на ноги."       Тогда это прозвучало просто, убедительно, даже самому себе — но легко сказать, труднее сделать. Теперь он понимал это.       Он действительно старался. Сдерживал себя, учился говорить мягче, двигаться плавнее, не ломать этот хрупкий баланс. Никакого принуждения, никаких ударов, никакого насилия. Их связь, если её так можно назвать, обнулилась до ледяного спокойствия.       И немец… он изменился.       Русский прекрасно помнил, каким тот был в первые дни после разговора. Напряжённый, как струна, словно ожидал подвоха. Как вздрагивал от каждого резкого движения, будто уже заранее чувствовал боль. Помнил тот взгляд — потухший, воспалённый от слёз, наполненный смятением и страхом.       Тогда он решил, что не станет давить.       Даст ему пространство. Безопасность. Чтобы каждый день, понемногу, этот испуганный зверь в его доме начал выходить из укрытия.       И это начало работать.       Сейчас Рейх выглядел… лучше. Уже не таким болезненно-худым — он снова набрал вес, на щеках появилось хоть какое-то подобие здорового оттенка. Небесные глаза больше не были безжизненными. Иногда, когда он думал, что за ним не наблюдают, в них мелькало что-то живое.       Но пока этого было мало.       Советы убавил огонь и прислонился к столу, потерев переносицу.       Третий до сих пор его не касался. Никогда. Он научился стоять ближе, быть в пределах метра, но не более. Перестал вздрагивать и застывать в ужасе, но каждое утро начинал с того, что тихо проверял комнаты, будто всё ещё боялся, что окажется один, или, наоборот, что там будет поджидать кто-то страшный.       Он молчал. Чаще соглашался, чем спорил, шутил редко, и всё равно передвигался по дому на удивление бесшумно, говорил тихо.       Это… тяготило Союза.       Он даже не знал, откуда ему стало так важно вернуть немца к жизни. Вернуть того самого Рейха. Вредного, упрямого, цепляющегося за каждую деталь.       В какой-то момент он начал давать ему мелкие поручения, чтобы занять руки: помыть посуду, протереть пыль, полить цветы. И это сработало.       Поначалу немец просто выполнял приказания, бесшумно и методично, но спустя некоторое время начал делать это иначе. Мог пробурчать что-то себе под нос, негромко выругаться, если что-то выходило не так. Хмурил брови, глядя на несовершенство выполненной работы, и переделывал.       Этот Рейх был ближе к тому, кого СССР помнил.       Каша томилась на плите, разносился лёгкий молочный аромат, в комнате становилось теплее.       Мужчина перевёл взгляд на дверь спальни. Там, за стеной, всё ещё спал человек, которого он не мог убить. Не мог вернуть в прежнее состояние. Но мог хотя бы попытаться выстроить его заново.       Медленно, маленькими шагами.       Союз выключил плиту и переложил кашу в глубокую миску. Теплый аромат наполнял кухню, но мысли витали далеко отсюда. Как начать? Этот вопрос крутился в голове всё утро. Он давно понял, что каждое слово, сказанное Рейху, должно быть взвешенным и осторожным.       С миской в руках он направился к спальне.       Дверь была приоткрыта, и он тихо вошёл, увидев фигуру немца, почти скрытую в утренних тенях. Третий спал, откинув одеяло к ногам. Белая рубашка слегка задралась, открывая стройные ноги, а тонкая ткань едва скрывала очертания тела. Расстёгнутые верхние пуговицы обнажали ярко очерченные ключицы и часть груди, равномерно вздымающуюся с каждым вдохом. Его красные волосы, мягкие, немного растрёпанные, лежали вдоль плеч, выделяясь на фоне белой простыни.       Советы остановился на пороге, невольно задерживая взгляд. Как бы он ни пытался смотреть на Рейха исключительно практично, это тело всё равно манило его. Сочетание хрупкости и достоинства в каждом движении, каждая тонкая линия — всё это подсознательно притягивало. Даже сейчас.       Он сделал шаг ближе, подсознательно протянув руку, желая коснуться этой мягкой, тёплой кожи. Но в последний момент остановился. Сдержав вздох, он опустился на край кровати.       — Эй, просыпайся, — тихо произнёс он. Его голос звучал мягче, чем обычно. — Завтрак готов.       Рейх слегка дёрнулся, открывая глаза. Взгляд ещё сонный, сначала растерянный, но быстро становящийся настороженным, как у зверька, вырванного из сна. Он взглянул на пришедшего, ничего не сказав, лишь немного расслабился, увидев его спокойный вид.       Они направились к кухне. Русский шёл впереди, сдержанно молча, а немец следовал за ним. Опустив голову, он сосредоточился на собственных мыслях.       Всё ещё страшно...       Этот страх не был паническим, как раньше, но оставался фоновым. Он не ждал удара, но всё равно внутренне подсказывал себе не расслабляться. Он злился. Но теперь злость была направлена скорее на самого себя. За то, что позволил загнать себя в такой угол. За то, что всё ещё позволял этому страху мешать ему жить.       Но были моменты. По ночам, когда его пленитель оставался работать, а немец лежал на кровати, он украдкой смотрел на него. Наблюдал за угловатым профилем, за тем, как спокойно русский двигался, как морщился, когда что-то шло не так. Иногда Рейх думал, как бы это было — если бы между ними не было ненависти. Если бы они смогли нормально говорить, нормально быть рядом.       Эти мысли навели его на другую: "Как было бы хорошо выйти наружу..."       Он уже почти забыл, как пахнет свежая трава под ногами. Как ветер касается кожи, как играет солнечный свет. Тесные стены дома давили. Ему нужно было выйти — хоть ненадолго, хоть просто в сад.       Но слова застряли в горле.       Когда они сели за стол, тишина казалась оглушительной. Союз молча ел, бросая на него короткие взгляды. Наконец, Рейх решился.       — Можно… Можно ли… — начал он, голос был тихим, едва различимым. — Вывести меня... во двор?       Он замер, готовясь к отказу, а сердце отбивало тяжелый ритм.       Мужчина поднял взгляд. И, к его удивлению, широко улыбнулся.       — Конечно. Как только я закончу с работой.       Нацистская Германия кивнул, но внутри всё перевернулось. Он не привык к таким простым, бесконфликтным согласиям. Просьбы давались ему тяжело. Каждую из них он прокручивал в голове сотню раз, заранее готовясь к худшему. Теперь он сгорал от нетерпения, но и боялся разочаровать или случайно перейти черту.       Русский закончил завтрак первым и молча направился к своему столу. Рейх следил за ним краем глаза, пока лениво возился с посудой, тщательно отмывая каждую тарелку, словно пытаясь замедлить время.       — Я сейчас разберусь с делами, а потом выведу тебя, — бросил он, не оборачиваясь.       Немец едва заметно кивнул, хотя внутри всё сжалось от напряжённого ожидания. Он до конца не верил, что русский выполнит обещанное, и уж точно не верил, что всё будет просто так... легко.       Прошёл час, может, чуть больше. Немец попытался отвлечься от ожидания, бесцельно перекладывая книги на полке, но всякий раз подскакивал, услышав шаги за дверью. Сердце предательски сжималось.       Но всё-таки он пришёл, кивнул коротко:       — Пойдём.       СССР пошёл первым, спокойно и уверенно, не дожидаясь его реакции.

***

      Двор встретил их свежестью. Высокие деревья покачивали густыми кронами, ветер осторожно тянул за одежду, приветствуя их в своём забытом мире.       Рейх замер на пороге, глядя на зелёную траву перед собой. Как долго он не выходил? Недели? Месяцы? Чёрт возьми, возможно, годы.       Сделал шаг, второй, ощущая под босыми ногами влажную траву. Закрыл глаза, вдыхая запах дождя и земли. Это было… невероятно.       Союз наблюдал, но не вмешивался. Лишь через минуту кивнул на скамейку под деревом:       — Присаживайся.       Третий подчинился. Сперва просто сидел, не зная, что делать с собой. Незнакомое чувство пустило корни внутри, давя на грудь чем-то болезненным.       — Как тебе? — негромко спросил русский, наконец нарушая тишину.       Немец провёл ладонью по деревянной поверхности лавки, глядя в одну точку.       — Пространство… Я и забыл, какое оно.       Они молчали ещё несколько минут. Мужчина чувствовал, что Рейх хочет сказать что-то ещё, но не решается. И правда, вскоре тот неловко поёрзал и тихо заговорил:       — Я скучаю по сыну.       Где-то вдалеке закричала птица, но даже этот звук казался менее резким, чем те эмоции, что звучали в словах немца. Советы медленно выдохнул.       — Германия?       Тот коротко кивнул, опустил взгляд вниз, крепче сцепив пальцы.       — Я не был хорошим отцом, знаю. Но он... Германия — единственный, кто у меня остался. Не знаю, помнит ли он меня. Наверное, лучше бы и не помнил.       Русский промолчал, позволяя словам зависнуть в воздухе.       — Я хотел бы увидеть его, — продолжил Рейх. Голос его дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Или хотя бы написать письмо.       Тот посмотрел на него, анализируя.       — Хорошо, — спустя мгновение сказал он. — Начнём с письма.       Рейх резко обернулся, недоверчиво уставившись в него.       — Ты… ты согласен?       — Да, — просто ответил Союз.       Это ошарашило его сильнее, чем любое "нет". Казалось, будто он ждал чего угодно — отказа, презрения, насмешки, — но только не этого.       Он отвёл взгляд, но что-то ещё явно терзало его. СССР терпеливо ждал.       — Я не знаю, как снова жить... и хочу ли вообще жить, — продолжил Рейх, едва заметно морщась от собственного признания. — Как будто… я был кем-то другим. Сильным. Человеком, который знал, чего хочет. Теперь я смотрю в зеркало — и не узнаю себя. Всё, что казалось важным, обесценилось. Всё, что держало на ногах, рассыпалось. И… если честно, мне безумно это надоело.       Русский задумчиво кивнул, переваривая сказанное. А потом ответил:       — Не обязательно хотеть жить. Хватит хотя бы желания не хотеть умирать.       Рейх вздрогнул, услышав эти слова. Он невольно повторил их в голове, пробуя на вкус. "Не хотеть умирать..." Он действительно не хотел? Или просто не находил в себе сил закончить всё?       Он опустил взгляд.       — Наверное… ты прав. Сейчас этого действительно должно быть достаточно.       Союз слегка сдвинулся ближе и аккуратно положил ладонь на его плечо. Немец заметно напрягся, но не отпрянул. Русский дождался, пока напряжение ослабнет, затем осторожно провёл пальцем по ключице и мягко коснулся щеки.       Рейх закрывает глаза. Он не знает, что с ним происходит, но это не пугает.       — Пойдём домой, — негромко предложил СССР, медленно убирая руку.       Немец молча поднялся.       Каждый из них ощущал: то, что казалось невозможным, только что начало происходить.       И он действительно не хотел умирать.