на стадии последствий катастрофы

После четырёх часов, которые Нил потратил на рассказ о произошедшем, агент ФБР отвёл их в комнату с двумя раскладушками и сам устроился в углу с ноутбуком. Голова Эндрю раскалывается после долгих часов, проведённых в слишком ярко освещённом помещении, где федералы задавали одни и те же вопросы, но четырьмя разными способами. Сидящий рядом с ним Нил тяжело вздыхает, он тоже измучен, напряжение в его плечах видно даже в полумраке. Он всё ещё нервный, но под глазами пролегли мешки, а походка стала такой сонной, что Эндрю наблюдает, ожидая его полного обморока. Этого не происходит — за весь год такого ни разу не происходило на глазах у Эндрю. Нил, по-видимому, весь этот год бежал изо всех сил, прекрасно осознавая, что эта дорога ведёт к его собственной смерти, и самое близкое к выгоранию, что Эндрю видел у него, случилось на корте, когда он перенапряг руки на первой тренировке с Кевином. Даже сейчас, побывав на волоске от смерти, Нил всё ещё стоит на ногах. Словно в подтверждение мыслей Эндрю, Нил останавливается у края раскладушки, той, что дальше всего от двери, и ждёт, пока Эндрю сядет на скрипучее основание, прежде чем позволить себе сделать то же самое. Раскладушки самые обычные — простенькая ткань на тонком металлическом каркасе, — такие кровати, Эндрю помнит, были в переполненных детьми приёмных семьях, где были доступны только такие раскладушки, предназначенные для кемпинга и совсем не для дома. Позади Нила он видит, как агент смотрит на них двоих поверх своего ноутбука, прежде чем снова вернуться к светящемуся голубым экрану. Он был одним из тех свиней, кого привели для допроса Нила этим вечером, лет сорока пяти с завитушками на голове, над которыми Элисон безжалостно насмехалась бы, будь она здесь. Сегодня их не оставят в покое, вероятно, из страха, что Нил расскажет Эндрю то, что отказывается сообщать федералам. Будто Нил не научился говорить одно, а иметь в виду совершенно другое. Будто он не сделал именно это вчера в комнате отдыха. Губы Эндрю искривляются из-за воспоминаний о том, что, по мнению Нила, вполне достаточно вскрыть Эндрю и бросить ему скупую фразу благодарности. Напротив Эндрю, Нил, которому наконец-то позволили расслабиться, прижимает руки к груди, пропитанные кровью бинты туго обтягивают его предплечья и ладони. Эндрю наблюдает за тем, как он без конца меняет положение рук, словно убеждая себя в том, что они всё ещё при нём, после чего он отрывает взгляд от повреждённых частей тела и смотрит на Эндрю. Эта ужасная, ослепляющая синева словно ищет в Эндрю- что-то. У них обоих это хорошо получается. Наблюдать. Они научились определять опасность и теперь пристально смотрят друг на друга, словно пытаясь разобрать липкие, личные мысли, застрявшие в черепе другого. Эндрю подготавливает себя к тому, что Нил неизбежно скажет, — к чему-то, что разрывает его собственную душу, к чему-то, что проникает в глубь его гнева. — Эндр... — Нет, — обрывает Эндрю, потому что он не станет разговаривать об этом или о чём-либо ещё, имеющим общее с чем-то реальным, здесь. Для таких дискуссий есть свои места, и в этот список не входит участок в Балтиморе, кишащий федералами. Ни в одной из таких дискуссий не принимает участие Нил, окровавленный, поломанный и кое-как вернувшийся к Эндрю. Ни в одной из таких дискуссий Нил не задаёт неизбежного вопроса о том, кто они друг другу на самом деле. — Ложись, блять, спать. Ты просто дерьмово выглядишь. — Ты выглядишь ненамного лучше, — парирует Нил, но в его словах нет язвительности, просто каркас предложения, наполненный чем-то похожим на порицание. В конце фразы голос срывается: когда Эндрю увидел его в том гостиничном номере, его голос и так был измученным, а за несколько часов допроса стало только хуже. На его зубах кровь, которая размазалась по эмали с внутренней стороны щёк. Бинты на лице касаются уголков губ и меняют положение, когда он хмурится. — Это не у меня половина лица изуродована в клочья. — Пошёл на хуй. И снова, в словах нет эмоций. Кажется, Нил просто следует привычке ведения разговора, той самой, которую он подхватил у Эндрю за последний год, — мелодия в ритме стаккато, изобилующая ложью и полуправдой. Нил медленно закрывает рот после того, как слова вылетают наружу, и Эндрю наблюдает за ним, за внезапным воплощением покоя. Эндрю думает об объяснении, которое дал им Нил в тот вечер, когда они приехали и заперлись вдвоём в комнате для допроса. Его голос не дрожал — скорее, звучал измученно, в том же радостном, неверящем смысле, в каком Эндрю чувствовал себя, когда в ушах стоял звон, а искривлённая левая рука была зажата рулём машины Тильды. Теперь всё это, наконец, улеглось на дно, оседая где-то на грани реальности. — Есть что-нибудь ещё, что ты хотел бы узнать? — в конце концов, бормочет Нил. Когда он поворачивается к Эндрю, в голосе слышны нотки отчаяния и надежды одновременно, глаза измученные, под ними синяки, а усталость проступает поверх боли от травм. Ещё до того, как Нил показал Эндрю шрамы, а затем исчез в дрянном доме своего отца, у Эндрю появились вопросы. На самом деле, тому, что он хочет знать, нет конца — даже с самого первого дня в той дерьмовой раздевалке в Милпорте ему хотелось разобрать Нила на части по швам, скрепляющим его и без того тонкую маску, проломить ему череп и погрузить пальцы в бардак, зовущийся мозгом Нила. Он хочет понять, что творится в этой голове, чтобы предсказать последствия, если что-то подобное повторится. Сейсмометры не могут предотвратить стихийные бедствия, но они могут стать предупреждением. Вопрос за вопросом, ответ за ответом, чтобы рассказать историю, которая поможет смягчить последствия. Конечно, Эндрю хочет знать больше. Эндрю хочет протянуть руку и прикоснуться пальцами к синякам под глазами, к синякам на коже, как будто для того, чтобы понять, каким образом Нил всё ещё держится на ногах, каким образом он так легко выживает. Как будто для того, чтобы убедиться, что Нил всё ещё реален. Он останавливает себя. На стадии последствий катастрофы нет места подобным разговорам. Нил и так уже раскрыл секретов, сам того не желая, на жизнь вперёд. — Спи, — вместо этого отвечает Эндрю. Нил переводит взгляд с бинтов на него, и Эндрю указывает на тонкую подушку. — Сегодня ты уже достаточно рассказал. Нил медленно кивает. При этом сальные пряди его неровной челки падают на лоб, и тусклый свет придаёт им медный оттенок. Кроваво-красный, лисий мех, старая монета — всё это заключено в простом скольжении волос Нила, это движение является доказательством его существования. Эндрю вынужден отвести взгляд. В конце концов, мечта строится из воспоминаний. Эндрю уже видел всё — форму и цвет Нила Джостена при тусклом освещении. Он не скатится к размышлениям о жизни в таком ограниченном пространстве, как это. — Ладно, — говорит Нил, тихо и вкрадчиво, слова звучат размыто. В его усталости нет ничего критичного — Эндрю заметил, как её и след простыл в тот момент, когда Нил заметил его в дверях гостиничного номера, — но он всё равно лежит на боку так, будто у него никогда в жизни не было ни минуты покоя. Скорее всего, действительно не было, — думает Эндрю и тоже ложится, не обращая внимания на спазм в животе, когда раскладушка прогибается под его весом, а грубая ткань царапает ушибленную кожу запястья. Допрос стал доказательством всего этого. Нил прошёл свой путь, переживая всё заново, и теперь ему наконец-то позволили дышать спокойно. Он никогда этого не забудет — такова природа подобных вещей, таковы последствия разрушений. Всегда будут повторные толчки, триггеры и кровь на полу, возвращающие в прошлое. Эндрю прекрасно это знает. Но теперь всё позади. Всегда есть шанс двигаться дальше. Напротив него Нил переворачивается с одного бока на другой в попытке найти удобное положение и морщится, когда повреждённая часть его тела отзывается болью на движения, которые совершаются не совсем для выживания. Эндрю наблюдает — он не из тех людей, которые знают, как утешить, как помочь справиться с последствиями чрезвычайной ситуации. Он не знает, как быть таким человеком. Он никогда даже не задумывался о том, что кто-то может хотеть, чтобы он стал таким человеком. Эндрю знает, как удерживать Нила, но он едва смог продержать их обоих на ногах после вчерашней ночи. Нил поглядывает на Эндрю своими ослепительно-голубыми глазами, удерживает его взгляд на мгновение, потом ещё на секунду, прежде чем решает, что Эндрю никуда не денется. Он закрывает глаза, и грязные больничные бинты на его щеках распрямляются от этого движения. Когда агенты спросили Нила, почему он остался в Пальметто, несмотря на то, что ему приходили смс с обратным отсчётом — грёбаный идиот, — голоса прерывали друг друга и искажались, чтобы вытянуть из него все детали, но Нил повернулся к Эндрю. Он сохранял молчание, весь в синяках, и на его покусанных губах читался гнев из-за допроса, но он смотрел так, словно Эндрю был единственным ответом на этот вопрос. Теперь Эндрю начинает в это верить. Он наблюдает, как Нил находит удобное положение со всеми своими ранениями, дыхание успокаивается настолько, насколько это возможно после почти полного разрушения, затем Эндрю переворачивается и пялится в потолок. Он знает, что не уснёт этой ночью. Не сможет, точно не здесь. Эндрю никогда не верил федералам: ни в их способность обеспечить его безопасность, ни тем более в их способность обеспечить безопасность Нила. Он видит свет ноутбука боковым зрением, пока решительно смотрит в потолок, а затем слышит, как дыхание Нила выравнивается, и становится похоже на то, что он уснул. То, как быстро он засыпает, почти впечатляет — такой сон наступает после того, как все угрозы исчезли. Эндрю чувствует себя из-за этого так неуютно, что ему хочется тереть кожу до тех пор, пока она не станет шершавой и жгучей, — из-за того, как Нил демонстрирует Эндрю свою уязвимость спустя двадцать четыре часа после произошедшего. Что это, если не долг? Что здесь делает Эндрю, если не исправляет свой промах? Он лежит между Нилом и дверью. По его мнению, это то, чего он не заслуживает. Эндрю продолжает смотреть в потолок: там трещина в побелке, которую освещает синий свет ноутбука федерала, и серое пятно от сигаретного дыма. Эндрю смотрит пристально. Нил вздыхает. Эндрю переворачивается, чтобы посмотреть на него. Они лежат на разных раскладушках, но достаточно близко, так, что, стоит Эндрю протянуть руку, он сможет схватить свисающую с края руку Нила. Эндрю не позволяет себе думать о том, когда они в последний раз так близко спали, наполовину утонув в креслах-мешках в общежитии, после того как Нил заставил Эндрю разорвать их сделку, чтобы он мог сам постоять за себя. Теперь посмотрите, к чему это его привело. Большая часть ран Нила забинтована, но Эндрю смотрит на его окровавленные костяшки пальцев, с которых сняли бинты, чтобы можно было ими двигать, смотрит на скрюченные пальцы в тусклом освещении. Федералы не выключают свет полностью, поэтому до них дотягивается сияние офисных ламп из коридора и синий свет ноутбука, отражающийся от стены. Его тусклый отблеск вплетается в волосы Нила, в их ярко-рыжий цвет, в мягкие очертания его лица, всё ещё круглого и нежного, даже несмотря на бинты, даже несмотря на длинный порез на переносице. Он уже покрывается коркой, светящейся красным и розовым по краям, у брови кожа синеет там, где ручка ножа слишком сильно надавила при разрезании. Однако его взгляд то и дело возвращается к искалеченным рукам Нила. Под рукавами толстовки Эндрю, под тонкой тканью, зудят его собственные шрамы, старые и уже зажившие. Он пытался завладеть телом, которое слишком многие пытались у него отнять. Они были средством сохранения некоторого подобия контроля. Раны Эндрю позволяли ему решать, какую боль он хотел бы испытывать. Однако травмы Нила являются доказательством обратного. Это что-то нежелательное и нанесённое ему силой — постоянное напоминание о его прошлом, запечатлённое на коже так, что он никогда не сможет его игнорировать. Нил не имел никакого контроля над этим. Нил никогда не имел никакого контроля над своей болью. Что-то жгучее и тошнотворное ползёт вверх по горлу Эндрю и оседает у него во рту, и оно достаточно кислое, чтобы почти вызвать у него рвотный рефлекс. Однако у Эндрю слишком много воспоминаний. Их всегда будет слишком много. Название магазина, в котором были куплены его повязки, всеобъемлющий страх, который он испытывал в течение десяти часов после исчезновения Нила, вид Нила, неподвижно храпящего на раскладушке в чреве балтиморского офиса ФБР. Эндрю думает о гравитации, о тектонических плитах, о таком густом тумане, что не видно собственных рук, даже когда держишь их прямо перед глазами. Пока он наблюдает за тем, как Нил спит, всё, что без остановки крутится в голове Эндрю, — это два слова. Ты жив. Ты жив. Ты жив. Он пробует их на вкус, беззвучно повторяя одними губами. Из трагической ситуации иногда есть выход. Он перед Эндрю прямо сейчас с приоткрытым ртом и тёмными ресницами над пропитавшимися кровью бинтами на щеках. Это просто Нил и это прямолинейное любопытство с прожигающими глазами, которое следует за Эндрю повсюду, как призрак, отпуская колкие замечания в ухо, которое уворачивается от кривой сентябрьской улыбки Нила. Тело — это просто тело, пока ты не позволишь ему чего-то хотеть. Эндрю признался в этом, и Нил сказал да. Эндрю стоял там со своими чёрными перчатками и мороженым и смотрел, как он забирается в эту темную яму желания, смотрел, как он выходит оттуда, невежественный и охваченный пламенем, как будто ничто не осмеливалось прикоснуться к нему. Ни один из них двоих не силён в нежностях, но существование горько и сурово. Правдивость ещё уродливее. Они построили что-то на основе этих двух вещей — Нил глубоко зарылся в остатки существования Эндрю, не дрогнул и глазом не моргнул, смотря на гнев и прошлое Эндрю. Эндрю не настолько глуп, чтобы поверить, что они с Нилом могут спасти друг друга, но он также не может объяснить Нилу, что его присутствие — это рана, которая не может затянуться, это пистолет в аптечке первой помощи. Правда: Нил — это лихорадка, с которой Эндрю учится жить. Правда: Нил — это бомба замедленного действия, облачённая в оранжевую спортивную форму Лисов. Правда: Нил — это не то, что можно вернуть или от чего возможно оправиться. Правда: Нил избит и сломлен, его фундамент разрушен, а на поверхности всего этого остались обломки Нила Джостена. Есть чем заняться. После техногенной катастрофы всегда есть чем заняться, но Эндрю никогда не был человеком, который подходит для периода восстановления. Эндрю — тот, кто едет через завалы на бульдозере. Эндрю — это настолько верное решение, насколько и кирка. Эндрю — это человек, созданный в форме тупого оружия. Но сейчас здесь только он один. Эндрю заключал сделки, нарушал их и всё ещё хранил отпечатки шрамов Нила на своих ладонях. Задыхающийся, разъярённый, испытывающий унизительный страх, Эндрю расхаживал по отелю, ожидая звонка о том, что Нил мёртв. Эндрю последовал за Нилом в логово ФБР, и теперь всё позади. Он откладывает работу, отходит в сторону, смотрит на неё. Требуется сделать вдох. Эндрю делает вдох. Спящий напротив Нил всё ещё дышит. Это метрономический, сейсмический звук, повторный толчок землетрясения за другим повторным толчком. Ты жив, снова думает Эндрю. Мысль пронзает его так, будто является доказательством. Ты жив. Эндрю снова поворачивается лицом к потолку и проглатывает облегчение и тревогу, которые сопровождают эти два слова, — это просто прекращающийся вой сирены эвакуации.