But then I saw you

Это было неловко. Это было чертовски неловко. Тридцати однолетней Иори Утахиме не мешало бы пустить пулю себе в висок в той же комнате общежития, где она потеряла девственность. Немного странно, когда ее толкают лицом вниз на циновку татами, впитавшую всю застоявшуюся пыль и грязь за тринадцать с лишним лет, прошедших с тех пор, как жили в этой комнате. Еще более странно, что ей тридцать один год, ее трахают в той же комнате, в которой она потеряла девственность, и еще трахает тот же парень, который лишил ее девственности. Иногда она по-настоящему ненавидит Годжо Сатору. Его огромная рука поднимается, чтобы схватить ее за горло, чтобы еще больше вдавить в пол. Она выгибает спину и подает бедра навстречу его толчкам. Она надеется, что стонет не слишком громко. Как бы ей ни хотелось обманывать себя, их с Годжо отношения не были секретом. Но все же есть грань между тем, что все подозревают, что они с Годжо трахаются, и тем, что об этом знает директор Яга. — Ты так громко думаешь, неужели я недостаточно хорош? — Его слова сопровождались движениями бедер. — Заткнись.  — Я просто хочу знать, почему моя дорогая Ута, похоже, гораздо больше интересуется тем, что у нее в голове, чем тем, что у нее во влагалище.  — Голова, вагина - разве для тебя это не одно и то же? Она не видела, но он закатил глаза. По правде говоря, Годжо Сатору был хорош в сексе, однако в последнее время она все чаще задавалась вопросом, к чему все это приведет. Она не питала иллюзий, что это любовь. В данный момент это не было даже похотью. Может быть, привычка? Несмотря на ее крики и его выходки, Годжо и она были хорошей командой. Они даже были почти друзьями. Поэтому она не могла понять, почему они продолжают это делать. Годжо и Утахиме начали все это на втором году обучения Годжо в Магическом техникуме. Она только что закончила техникум и вместе с Мэй Мэй боролась с проклятиями. Если быть честным, то в основном она была на подхвате у Мэй Мэй. Если же Утахиме была еще более честна, то отношения с Годжо начались задолго до этого.

***

Это был две тысячи пятый год, по всем критериям весьма посредственный. Что вообще произошло в тот год? Утахиме помнит хорошую музыку, в тот год ей очень нравились некоторые западные поп-артисты. А что насчет фильмов? Политика? Для нее в тот момент все смешалось воедино. Ей было восемнадцать, и она готовилась к окончанию техникума. Она знала, что не является лучшим колдуном, но ей хотелось быть независимой. Она хотела иметь собственную квартиру, хотела гулять с друзьями, петь в караоке, пить отвратительное пиво и есть вредную жирную еду. Но пока что она застряла в техникуме. Несмотря на то что Сёко и Мэй Мэй хотели бы верить в это, у Годжо с ней не было любви с первого взгляда. Даже ненависти с первого взгляда не было. Правда заключалась в том, что ей было восемнадцать, а ему пятнадцать, и она просто не обращала на него внимания. Конечно, когда в классе было по три человека, она не то чтобы игнорировала Годжо, но просто не думала о нем. Он был слишком молод, а она не особо интересовалась парнями. Да, у неё бывали влюблённости в знаменитостей, а иногда она задерживала взгляд на каком-нибудь симпатичном парне в торговом центре, но её не интересовали отношения, особенно с кохаем. Он был слишком грубым, слишком странным. — Приииииивееееет, Ууууууууу-тааааааа-хииииииии-меееее, — слова так и вылетали из его рта, огромные голубые глаза сверкали весельем. — Сколько раз я должна повторять, что для тебя я Иори-сенпай, Годжо-кун? — закатила она глаза. Этот ребенок всегда был таким надоедливым. Он фыркнул.  — Зачем мне называть тебя Иори-сенпай, если ты такая коротышка и слабачка! Ее глаз дернулся. Утахиме прекрасно понимала, что он просто пытается ее разозлить. Она не была коротышкой, уж спасибо. А вот с ее силой - или ее отсутствием - дело обстояло сложнее. Ее только что повысили до 2-го ранга, и хотя это было не то, чем стоило бы гордиться ,так как ее окружала чистая сила. В прошлом году Мэй Мэй была переведена в первый ранг. Сёко, Гето и Годжо, несмотря на то, что все они были первогодками, демонстрировали невероятный потенциал. Утахиме слышала, что вышестоящие не хотят присваивать Гето и Годжо даже временные ранги, потому что не знают, насколько велика их сила. Сёко с ее невероятной техникой обратного проклятия может стать серьезным препятствием для кланов. Все они - люди, которых нужно держать при себе, как марионетки на ниточке, пляшущие на ветру и борющиеся с проклятиями до самой смерти. Утахиме повторяла это себе снова и снова. Она хотела жить своей собственной жизнью, но быть бесполезной все равно больно. Никто и никогда не будет говорить о ней в этих коридорах. В записях дзюцу она будет значиться не иначе как девочка из второго ранга, которая училась в этом техникуме и неизбежно погибла при исполнении служебного долга. — Кого ты называешь слабым, ха???? — крикнула она ему вслед. Утахиме втайне любила играть в эту игру. Она чувствовала себя старшей сестрой. Представить только, она старшая сестра Годжо Сатору, главы клана, который проходит обучение. В две тысячи пятом году он был не сильно выше ее - скачок роста произошел только на летних каникулах того года. Чтобы щелкнуть его по лбу, ей приходилось подниматься на несколько сантиметров. Его широко распахнутые голубые глаза слезились от притворной боли. Годжо только начал носить солнцезащитные очки, но, похоже, никогда не надевал их, когда она была рядом. — Чё ревёшь? — рассмеялась Утахиме. — Ты так меня ранила, сенпай, ты не должна обижать своего кохая! — Ты недолго будешь моим кохаем, помни, что в конце года я заканчиваю школу.  Годжо поморщился. Ему было неприятно думать о том, что она уходит. — Нет, ты навсегда останешься моим сенпаем. Если только ты не перестанешь стареть и останешься молодой и красивой, пока я буду стареть и покрываться коростой, как Гакуганджи.  Утахиме застонала. Что вообще Годжо имел против этого старого пердуна? Конечно, он не был самым добрым. Или самым понимающим. Или самым разумным. Или с ним было легче всего иметь дело. Честно говоря, ей приходилось хвататься за соломинку, чтобы назвать хоть одну хорошую черту в Гакуганджи, но все же у Годжо не было причин так сильно его недолюбливать. Годжо рассмеялся над ее отчаянием и неосознанно протянул руку вперед, чтобы убрать волосы Утахиме с ее глаз за уши. Словно только что понимая, что он сделал, он отдернул руку, словно она была в огне. Лицо Годжо становилось все более похожим на помидор, пока он заикался о какой-то отговорке про встречу с Гето в кафетерии. Утахиме только и могла, что смотреть, как он убегает. Да, если честно, все началось задолго до того, как она оказалась с ним в одной постели.

***

Время, проведенное с Годжо, всегда вызывало у нее желание закурить. Может, она слишком много времени проводила с Сёко? Ей и так была почти гарантирована смерть от проклятия, так она еще и не хотела добавлять к этому рак легких. Не то чтобы смерть от проклятия была предпочтительнее смерти от рака легких, просто она пыталась свести к минимуму свою гибель. Ей тридцать один год, и она была до боли привязана к мальчишке, этому безграничному и чистому свету. Он ослепил ее. Он оказывал такое влияние на большинство людей. Присутствие Годжо Сатору душило ее, а его отсутствие заставляло быть одинокой. Он подавлял ее своей силой, но она не могла остаться в стороне. За последние двенадцать лет они расстались лишь однажды. Утахиме было двадцать семь лет, и она решила, что пора жить своей жизнью. Она устала быть любовницей Годжо. Это было не совсем правильно. Если Утахиме была любовницей Годжо, то он был ее любовником. Так что она поступила так же, как поступили бы остальные. Она попросила своих лучших подруг свести ее с милым не колдуном. И он действительно оказался милым. Правда. Как она себе обещала. Его звали Хироки. Ему был тридцать один год. Неприхотливый. Бухгалтер. Он был из хорошей семьи. Любил свою маму (и отнюдь не жутком смысле). Он был всем, чего она только могла пожелать. Но Утахиме было скучно. Очень, очень скучно. В те редкие разы, когда они занимались сексом, она лежала под ним, составляя в голове список продуктов. Приготовить ли ей завтра на ужин тушеное мясо или кацу? Или просто сказать «да пошло оно все» и взять рамен? В самые неподходящие моменты ее мысли возвращались к последнему прощальному сексу с Годжо. Ее киска сжалась от воспоминаний. Она даже готова была застонать, но не хотела доставлять Хироки удовольствие. Жаль, что с Сатору Годжо никогда не прощаются. Вот так и закончились ее отношения с Хироки. Член Годжо погрузился в ее рот в ночь шестимесячной годовщины их с Хироки отношений. Она должна признать. Это был не самый радостный момент. На самом деле это, пожалуй, самый большой пример того, что она не такой уж хороший человек, как все думают. И именно это она так ценит в Годжо-куне. Он не питает никаких иллюзий по поводу ее святости в будущем. Он совершенно счастлив осквернять ее по своему желанию. Не сказать, что именно это произошло на ее годовщине с Хироки, но это недалеко от истины.

***

Телефон Утахиме разбудил ее в три часа ночи. Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: ты не спишь???? Она проигнорировала его. Телефон снова запищал. Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: Утаааааа, пожалуйста, ответьте!!! Я обещаю, что это не сообщение о сексе. Я знаю, что ты все еще с тем скучным парнем. Еще один сигнал. Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: Он не скучный, извини!!!1 Пожалуйста, ответь мне. Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: ПОЖАЛУЙСТА. Она схватила телефон. Ута-сенпай (╬≖_≖): Пожалуйста, объясни мне, почему ты посчитал нужным прервать мой сон в ночь перед школой? Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: Хех, я и забыл, что у тебя завтра с утра занятия. Просто был так занят. Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: Я скучаю по тебе. Ну вот, блядь, началось. Ута-сенпай (╬≖_≖): Годжо-кун. Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: Не так, не так, обещаю! Я скучаю по своей Онеесан. Онеесан? Чем он, блядь, думал. Сколько людей регулярно вставляют в своих сестер? Ута-сенпай (╬≖_≖): Я не твоя сестра, Годжо-сан. Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: Ну же. Помнишь, как мы ходили в кино, и ты съела всё ведерко попкорна, а я три пачки сладостей, и у меня так сильно болел живот, что меня в конце концов тошнило, и тебе пришлось уйти с фильма, несмотря на то что он тебе очень понравился, и придерживать мои волосы над унитазом? Ты даже зашла в мужской туалет ради меня, Ута-сан. Она помнила это. Она была так зла тогда. Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: Мы можем повторить это? Я приеду в Киото в пятницу, Ута. Она застонала. Это была ее годовщина. Ута-сенпай (╬≖_≖): Не могу поверить, что говорю это, но Годжо, если бы в пятницу не было моей годовщины, я бы с удовольствием с тобой встретилась. Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: Годовщина??? Просто отмени ее, лол. Или, например, перенеси ее на другой день. Ута-сенпай (╬≖_≖): Годжо, ты понимаешь, что такое «годовщина»? Я не могу просто перенести или отменить ее. Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: Пожааалуйста, Ута. Просто скажи ему, что у тебя есть старый друг в городе! Скажи ему, что вечером ты посмотришь со мной кино, а потом пойдешь с ним ужинать! Это просто. Ута-сенпай (╬≖_≖): Я не знаю..... Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: Пожалуйста! Ради меня! Я знаю, ты скучаешь по своему драгоценному Кохаю. Боже, этот парень чертовски раздражает. Ута-сенпай (╬≖_≖): Хорошо, Годжо-кун. Встретимся у меня в пятницу в 6 часов. Годжо-кун ᕙ(⇀‸↼‶)ᕗ: Прекрасно! Спасибо тебе огромное, Онеесанннннннннн. Это не должно было ничем хорошим закончиться.

•••

Наступила пятница. Она весь день нервничала. Даже вспотела. Она никогда не нервничала из-за Годжо. Почему сейчас? Ах, да. Ее парень. Но она же не собиралась ничего делать с Годжо. Она бы никогда не изменила Хироки. Он был таким добрым. Таким милым. Таким чудесным, правда. Безумно хороший. Но временами ей не хотелось ничего хорошего. Она услышала стук в дверь. — ООООНЕЕЕЕЕЕЕЕЕСССССАААААНННН. — ГОДЖО, В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПОВТОРЯЮ, Я НЕ ТВОЯ ГРЕБАНАЯ СЕСТРА.  Она распахнула перед ним дверь. Годжо предстал перед ней во всей своей красе. Он всегда был таким высоким? Он даже снял повязку с глаз, помня, что она предпочитает, когда он в солнцезащитных очках. Против воли она почувствовала, что ее улыбка достигла ушей. Она действительно скучала по этому глупому болвану. На его лице расплылась широкая ухмылка.  — Скучала? — Ты невыносим. С чего бы мне скучать по такому парню, как ты? Заноза в моем боку, как всегда.  Он просто рассмеялся. Слишком хорошо он ее знал.

•••

Прошло не более десяти минут, прежде чем Годжо положил голову ей на колени и зевнул. — Ута, этот фильм скучный.  Она хмыкнула.  — Откуда ты знаешь, что фильм скучный? Прошло всего десять минут. Ты когда-нибудь слышала о структуре из пяти актов? Все фильмы должны быть скучными в начале. — С точки зрения логики она знала, что это неправда, но ей хотелось досадить Годжо. Он проигнорировал ее.  — Почему бы нам не заняться чем-нибудь другим? Утахиме подняла бровь.  — Например, Годжо-кун? — Расскажи мне о своем новом парне! Хиноки, верно? — Он лукаво улыбнулся. Утахиме знала, что он специально неправильно назвал имя.  — Я же говорила, его зовут Хироки.  — Унылое имя для унылого парня, я так полагаю. В любом случае, какой он, — Годжо наклонил голову. — Ты его любишь? Она мысленно застонала. Любишь? Какой сложный вопрос. Любила ли она Хироки? Может быть? Она думает, что со временем сможет полюбить его. Хироки достаточно легко полюбить. Могло бы быть и хуже. Хотя, возможно, строить свое будущее по принципу «могло бы быть и хуже» - не самый лучший способ. Утахиме чувствует себя глупо. Вечно глупой. Почему Годжо должен напоминать ей обо всем, чего у нее не может быть? Она колдун, и лучшее, на что она может надеяться, - это жизнь средней продолжительности с достаточно милым парнем. Глупо желать чего-то большего. — Почему ты задаешь мне эти дурацкие вопросы, Годжо? Он посмотрел на нее.  — Я так понимаю, ты его не любишь? Она отвела взгляд.  — Дело не в любви. Не все может быть связано с любовью. Любовь - это не все, что нужно, чтобы что-то получилось.  Ах, слон в комнате. Годжо, как всегда, притворно усмехается.  — Ну, я не хочу портить нам вечер. Пошел Хиноки или как его там, говори о чем хочешь.  Так она и сделала. Болтала, болтала и болтала. Годжо все это время смотрел на нее, подперев подбородок руками, вставляя только смешные комментарии или оживленно соглашаясь с тем, какая же все-таки сука эта женщина в продуктовом магазине. По мере того как она говорила все больше и больше, Годжо протянул руку и прикоснулся к ее колену. Утахиме опустила взгляд. Ее кожа горела в том месте, где он ее коснулся. Его голубые глаза смотрели в ее карие.  — Я действительно скучал по тебе, Утахиме.  Утахиме была в полном замешательстве. И ей не стыдно признаться, что именно она сама набросилась на губы Годжо. Ну ладно, ладно, может быть, немного стыдно. (Но не совсем). Глаза Годжо округлились и тут же закрылись, и он углубил поцелуй, обхватив руками талию Утахиме и притянув ее к себе на колени. Они оба застонали от этого прикосновения. Она прижалась к его твердому члену, и его кожа затрепетала от прикосновения к ее обтянутой одеждой киске. Он прижался к ней бедрами, и они вцепились друг в друга, как возбужденные подростки. Это было так приятно. Она не могла поверить, что это так хорошо. Как она могла оставить его, чтобы жить нормальной жизнью? К черту нормальную жизнь, она ее не заслуживала. Достаточно было Годжо появиться в ее квартире и проболтать несколько часов, чтобы она оказалась у него на коленях. Она смутно понимала, что изменяет Хироки, но ей было все равно. Только не сейчас, когда Годжо ласкает губами ее шею и дразнит клитор через леггинсы. — Боже, я так хочу тебя. — прошептал Годжо ей в шею. — Тогда возьми меня. — сказала тихо Утахиме. — А как же Хироки? — спросил он с блеском в глазах. На Хироки ему было глубоко наплевать. — Разве я не просила тебя перестать задавать мне дурацкие вопросы? — огрызнулась она. Ухмылка Годжо грозила расколоть его лицо пополам. Он убрал правую руку с ее талии и прижал ее к горлу. — Я хочу трахать твой рот. Хочу испортить твой макияж и кончить тебе на лицо.  Было неловко, как быстро она встала перед ним на колени. Утахиме стянул с него джоггеры, и его твердая длина едва не ударила ее по лицу. Да, она не может лгать. Ей не хватало этого с ним. С Хироки она всегда чувствовала себя опустошенной. Какой-то жаждущей. Иногда она даже не была уверена, что он в ней. С Годжо она всегда чувствовала, что член в горле, а его длина пробивает путь в ее легкие. Даже на следующий день она чувствовала себя голодной, как будто он навсегда занял место в ее киске своей идеальной формой и размером, всегда оставляя ее желать его. Утахиме неуверенно подняла руку, чтобы провести по нему. Она не могла обхватить всю его длину, ладонь охватывала только половину члена. Ее трусики неприятно намокли. Ей не нужно было тянуться к ним, чтобы понять это. Она наклонила голову и взяла его головку в рот. Она почти забыла, как это делается, но Годжо, похоже, получал удовольствие. Он смотрел на нее полуприкрытыми глазами, запутавшись одной рукой в ее волосах, а другую положив на колени. Казалось, он хочет схватить ее за голову и оттрахать, но он не торопил ее. Хотя ей хотелось бы, чтобы он заставил ее. Годжо всегда был из тех, кто берет то, что хочет, и она не исключение. — Ты собираешься приступить к делу? Она не удостоила его ответом. Она глубоко вздохнула, разжала челюсти и взяла его в рот до упора. Его огромный член полностью заполнил ее горло. Слюна стекала по краям рта. Годжо застонал. Правой рукой он собрал ее волосы и с их помощью стал управлять ею, как хотел. Она начала задыхаться, но это только подстегнуло его. Теперь он трахал ее горло в полную силу, словно она была его секс игрушкой. — Фуууууух, Ута, ты всегда так хорошо меня берешь.  Она стонала в ответ. Он улыбнулся ей, вытирая ее слезы левой рукой. — Держу пари, ты не делаешь это для своего парня, не так ли, Ута? Это только для меня. Ты моя шлюха. Всегда раздвигаешь для меня ноги. Признаюсь честно, я не думал, что ты будешь изменять своему парню, но ведь это тебя заводит, не так ли? От этого она только сильнее заплакала. Боже, как же она хотела, чтобы он был в ее киске. Он произнес низким голосом:  — Я единственный, кто может иметь тебя в таком состоянии, не так ли, сенпай? — Он выплюнул это слово, постоянно напоминая ей, что, хоть она и старше, власть всегда принадлежала ему, как бы она ни пыталась убедить себя в обратном. Она могла притворяться, что ненавидит его, что он высокомерный осел, что она не хочет иметь с ним ничего общего, но раз за разом она оказывалась в его постели, а он - в ее снах. Все, что она могла сделать, - это кивнуть, его член глубоко погрузился в ее горло. Внезапно Годжо остановился. — Утахиме? О, черт. Хироки. Неужели уже девять? Она посмотрела на Хироки, его взгляд был прикован к огромному члену Годжо, который все еще торчал у нее во рту. Может, уже поздно говорить «Это не то, чем кажется». Может, он поверит, что у нее есть тайная однояйцевая близняшка, которая случайно появилась в ее квартире и начала трахаться с этим беловолосым фриком? Нет, это, наверное, не сработает. Честно говоря, ей следовало разработать план действий в тот момент, когда она позволила Годжо прийти к ней, глупо было думать, что она сможет устоять перед ним. Застыв на месте, Годжо осторожно вытащил свой член из ее рта. Она осталась стоять на коленях, тяжело дыша. — Хироки, я... — голос ее был хриплым и осипшим - неловкое свидетельство того, какой неистовой шлюхой она была. Годжо был единственным, кто заговорил. — А, Хироки, верно? Я слышал о вас много хорошего. Жаль, что нам пришлось встретиться подобным образом. Я старый друг Уты. — Пауза. — Извините? Его член все еще был на виду, слегка подрагивая от потери близости. Хироки должен быть в ярости. Он должен быть зол. Он должен пытаться подраться с Годжо и ругаться с Утахиме. Кричать и сокрушаться о потерянном времени. Но Хироки был слабым человеком. Утахиме специально выбрала именно такого парня. Годжо был высоким, уверенным и сильным. Хироки трусил перед ним, ненавидя себя за то, что не может противостоять человеку, укравшему у него девушку, но, возможно, она никогда и не была его девушкой. Хироки смотрел на сидящую на полу Утахиме: тушь растеклась по щекам, волосы превратились в птичье гнездо, а на бледной коже шеи остались красные отметины. Она едва позволяла ему прикасаться к себе, но позволила этому парню делать это с ней. Насколько старым «другом» был Годжо на самом деле? — Думаю, мы на этом закончили. — Вот таким был Хироки. Утахиме посмотрела на него.  — Мне жаль.  Он вышел из ее квартиры.

•••

Утахиме действительно хотела бы сказать, что осознала свою ошибку и выгнала Годжо из своей квартиры, как только Хироки ушел. Она хотела бы накричать на Годжо и дать ему пощечину за такое обращение с Хироки. Ей даже хотелось бы свернуться калачиком и поплакать над тем, как ужасно поступила. Ей хочется навсегда вычеркнуть Годжо из своей жизни, переехать в итальянскую деревню и начать обучение на католическую монахиню. Годжо всегда был прав, Утахиме слаба во многих отношениях, так что она ничего из этого не сделала. К сожалению, жизнь - это реальность, а не то, что могло бы быть, должно было быть, будет, но реальность такова, что Утахиме позволила Годжо взять ее на полу в гостиной минут через двадцать после ухода Хироки. У нее болела спина, болели бедра, и Годжо при каждом толчке бил по ее шейке матки, словно тараном, но она заслуживала того, чтобы сейчас ей было больно. Она была так отвратительна. Она ненавидела себя. Она ненавидела Сатору, который властвовал над ней. Ей хотелось стонать его имя, но она пообещала себе этого не делать. Неважно, как он ее испортил, она отказывалась называть его имя. Они были любовниками, но не любили друг друга. Она не могла допустить, чтобы это случилось. К несчастью для нее, это уже случилось.

***

Только Сёко знает об этом, но Годжо был рядом, когда она получила свой шрам. Это было ее сольное задание первого ранга, но первый ранг оказался особым. Она чуть не умерла. Она выжила только потому, что Годжо телепортировался. По правде говоря, он был именно тем человеком, которого она решила позвать в предсмертном порыве, и потому, что Годжо был Годжо, он спас ей жизнь. Он телепортировал ее к Сёко и не отходил от нее несколько дней. Старейшинам они официально сообщили, что первый ранг вышел из-под контроля, и она, будучи тяжело раненой, справилась с ним и отправилась в ближайшую больницу за медицинской помощью, прежде чем смогла добраться обратно до Сёко. Есть вещи, которые старейшинам знать не обязательно. Так она и жила с этим шрамом на лице. Она выслушивала упреки членов клана за неосторожность. За то, что она погубила свою красоту. Внезапно отменили предложения о замужестве, о которых она даже не подозревала. Звонила безликим и безымянным мужчинам, которых не знала, чтобы извиниться за «несчастный случай» - извиниться за то, что ее испорченное лицо лишило их супружеского ложа. Она сидела, пока Зенин Наоя осыпал ее ругательствами. Называл ее уродливой. Говорил, что она бесполезная. Женщины годятся только для одного, а если она красива? То это ещё лучше. Утахиме стала меньше, чем женщиной, она даже не годилась для продолжения рода. Как будто уродливая полоса на ее лице просочилась в ее ДНК и могла испортить детей, которых у нее даже не было. Однако Годжо никогда не смотрел на нее иначе. Казалось, он даже больше почитал ее. Когда она пыталась прикрыть шрам волосами, он убирал их за ухо. Первые несколько месяцев он никогда не брал ее со спины, следя за тем, чтобы они были лицом к лицу. Он осыпал поцелуями все ее лицо, уделяя особое внимание шраму, проводя пальцами по красной раздраженной линии, словно успокаивая ее. Он никогда не упоминал об этом. Ни словом не обмолвился о ее лице, о ее былой красоте. Шрам стал ее частью, как будто он всегда был там. То же самое она могла сказать и о юноше, которого встретила в один прохладный апрельский день.

***

Если быть честной, то все началось с того момента, когда она впервые увидела его. Он был привлекателен в той ребяческой манере, которая свойственна мальчикам-подросткам, а в голубых глазах отражалось токийское небо. В ту первую встречу они не разговаривали, но она заметила, что его взгляд скользит по ней, а уши навострились от удивления, когда она представилась старшеклассницей. В пятнадцать лет он предполагал, что восемнадцати летняя девушка будет выглядеть намного старше, но в двадцать восемь лет все они казались для него младенцами. После короткого знакомства она отошла от первокурсников, Годжо смотрел ей вслед, а она не желала встречаться с ним взглядом. Утахиме не привыкла к тому, чтобы ее хотели. Ей казалось, что в ней нет ничего особенного. Она была довольно средней во всех смыслах. Средний рост, среднее телосложение, средний интеллект, средний колдун. Парни никогда не были грубы с ней, но и не обращали на нее особого внимания. Мэй Мэй была красивой девушкой, о которой все мечтали. Могущественная, великолепная и хитроумная. Какое-то время Утахиме кипела к ней завистью, но с возрастом чувства притупились. Они были просто разными людьми, и ни один из них не был лучше или хуже другого. При этом Утахиме практически наслаждалась вниманием Годжо. В кои-то веки кто-то желал ее. Конечно, было несколько минусов. Она была старше его, а он был Годжо. Не просто Годжо, а колдун особого ранга и будущий глава клана. Вряд ли ему разрешили бы на ней жениться. Да она и не думала за него выходить. У них с Годжо ничего бы не вышло. Даже через миллион лет. Пусть даже они будут разными людьми. Они настолько не подходили друг другу, что попытайся они пожениться, Бог, наверное, спустился бы с небес и разорвал их на части. Он бы обрушил на них Вавилонскую башню и изгнал Годжо в Америку или еще куда-нибудь. Эта леди слишком много просит, не так ли? Две тысячи пятый год продолжался в том же духе. Годжо провожал ее взглядом, а она делала вид, что ничего не замечает, и лукаво покачивала бедрами, уходя от его взгляда. Ближе всего они сошлись в тот год во время выполнения низкоранговой миссии. Старшекурсники должны были взять первокурсников, чтобы справиться с несколькими проклятиями третьего ранга в самом Токио. Это была скорее традиция, нежели чем-то еще. Годжо, Гето и Сёко не нуждались в наставлениях, даже если проклятая техника Сёко не слишком подходила для боя. На заброшенном складе группа разделилась, и Годжо потащил Утахиме за собой по темному коридору. Она даже не успела накричать на него, прежде чем он наклонился и нежно прикоснулся своими губами к ее и глаза обоих закрылись от этого ощущения. Но едва все началось, как тут же закончилось. Сатору схватил ее за запястье и побежал по коридору, его смех заполнил тишину. Все, что она могла сделать, это последовать за ним, медленно поднимая руку и прикасаясь к своим губам.

***

Все изменилось после Рико Аманаи. После Тодзи Фушигуро. Годжо сумел воскресить себя из мертвых. Настоящий зомби, если таковых Утахиме когда-либо видела. Теперь он, без сомнения, был сильнейшим в мире. Хотя Утахиме больше не училась в техникуме, она видела трещины в отношениях Годжо и Гето. Когда-то они были равны, два особых класса среди колдунов. Боги среди богов. Но что произойдет, если один из равных станет еще более великим, неизмеримо сильным? Утахиме не думала, что Гето завидует Годжо. Нет, он не завидовал, просто они больше не могли понять друг друга. К счастью для нее, она никогда не претендовала на то, чтобы стать ровней Годжо. Утахиме хотела бы сказать, что она была рядом с Годжо после всего случившегося. Что она была его плечом, на котором он мог поплакать. Его Онее-сан. Его доверенным лицом. Но, попросту говоря, ее не было. Она была занята. Они с Годжо не так близки, да и никогда и не были. Время от времени она вспоминала тот поцелуй на их миссии в прошлом году. Иногда она ходила на дерьмовые свидания и представляла, каково это - быть с Годжо, когда он станет немного старше. В остальном же он не вызывал у нее никаких мыслей. О том, что с ним случилось, она узнала только от Сёко. По правде говоря, поскольку честность - всегда лучшая политика (или нет?), Утахиме была напугана. Она не хотела встретить сломанного Годжо. Годжо был веселым и очаровательным. Ее шумный кохай. Она понимала, что это эгоистично с ее стороны. Она избегала его, потому что боялась того, во что он превратился, но ведь ей было девятнадцать лет, разве она не должна была быть такой эгоисткой? Ангел на ее плече, наверное, ударил бы ее по лицу за такие слова. В то время как дьявол лишь ухмылялся. К несчастью для Утахиме, когда ты находишься в обществе, насчитывающем около сотни человек, сложно кого-то избегать. Она вновь оказалась в кампусе на дне рождения Сёко. Это был ветреный ноябрьский день, конец 2006 года. От внимания не ускользнуло, что до семнадцатилетия Годжо оставался ровно месяц. Она шла по лужайке с Мэй Мэй, когда увидела Годжо. Они были еще далеко от него, но она заметила, что он выглядит старше и резче, потеряв последние остатки своего детства. Солнцезащитные очки были низко сдвинуты на лицо, из-за них выглядывали яркие голубые глаза. Он оживленно разговаривал с Гето, размахивая руками. Она услышала его смех, доносящийся до нее и Мэй Мэй. Ее губы растянулись в улыбке, а рот, казалось, обрел собственный разум. Утахиме не заметила, но Мэй Мэй бросила на нее недоуменный взгляд и проследила за ее глазами, обращенными к Годжо. Ах. Вскоре Годжо увидел Утахиме, и улыбка расплылась по его лицу. Он бросился к ней,   — УУУУУУУ-ТТТТТ-ААААА-ХХХХХ-ИИИИ-ММММ-ЕЕЕЕ, что здесь делает мой любимый сенпай? В тот момент, когда он подошел к ней, он схватил ее за талию и закружил. Утахиме ударила его по руке.  — Опусти меня, придурок! — Когда он подчинился, она поняла, что хотя Годжо всегда был на несколько дюймов выше ее, она привыкла смотреть на его нос, а не на шею. Она снова ударила его.  — Эй, идиот! Когда ты успел стать таким высоким! Чем тебя здесь кормят? — Она откинулась назад, чтобы посмотреть ему в глаза. Годжо наклонился и поднял руку, чтобы ткнуть ее в щеку.  — Кто сказал, что я стал выше? Может, ты стала короче? Ты давно измеряла себя, Ута? Ты же не хочешь стать еще меньше! И как ты найдешь себе парня? — Он дразнил ее. Он всегда ее дразнил. — Заткнись, Годжо. Пойдемте найдем Сёко, и я куплю вам немного алкоголя.  К сведению, снабжать несовершеннолетних алкоголем - определенно плохая идея. Утахиме безоговорочно доверяла Сёко и Гето. Они были хорошими ребятами. Сёко умела обращаться со спиртным, а Гето знал, в какой момент нужно остановиться. Даже новенькие, Нанами-кун и Хайбара-кун, вели себя сдержанно и уважительно. Не пили ни слишком много, ни слишком мало. Мэй Мэй, конечно, пыталась завести азартные игры в общежитии, в ней не было ни капли спиртного. «Ты должна быть начеку». Так всегда говорила Мэй Мэй. Сама Утахиме была в порядке, подвыпившая, но ничего невменяемого. Она надеялась избежать похмелья, если это возможно. Все говорят, что когда тебе стукнет тридцать, толерантность к алкоголю упадет до нуля, но Утахиме через три месяца исполнится двадцать, и каждый раз, когда она выпивала больше пары кружек пива, она чувствовала, как ее печень усыхает и умирает. Ее почки просто кричали: «Воды, воды, воды, пожалуйста, Иори-сан». Кому Утахиме не доверяла алкоголь, так это этому белобрысому кретину. И она была права, не доверяя этому белобрысому кретину, потому что в данный момент он сидел лицом над унитазом и выталкивал свой ужин, который на удивление не был похож на кучу конфет. Ха, Годжо должен время от времени есть нормальную еду. Утахиме сидит рядом с ним и гладит его по голове и спине. Она мягко отчитывает его. — Разве я не говорила тебе притормозить? Годжо застонал: — Я просто хотел повеселиться.  Утахиме захихикала.  — Не думаю, что ты достиг этой цели.  После еще нескольких минут рвоты Утахиме протягивает Годжо зубную щетку. — Не думаю, что мне нужно говорить тебе, что с ней делать.  Годжо нерешительно берет ее в руки и поднимает глаза, чтобы посмотреть на нее. Они были так близко друг к другу. Утахиме затаила дыхание. Рука Годжо схватила ее за запястье. Его голос был таким низким, что едва ли можно было назвать его шепотом. — Ты ведь не оставишь меня? Ее взгляд метнулся в сторону. Его пальцы обжигали ее. — Я не уйду до вечера воскресенья.  Он не это имел в виду, и они оба это знали. В его глазах Утахиме видит целую галактику, межпространство, оперирующее световыми годами и валютой звездных скоплений. Слишком умный для своего блага, слишком сильный для своего счастья. Сатору Годжо был поистине и полностью одинок. Даже сейчас, когда она стояла рядом с ним, он был одинок. Но почему он спрашивал ее об этом? Даже если она покинет Токио, даже если она покинет Японию, даже если она покинет мир колдунов, для него это не имело никакого значения. Она была ему не нужна. Ни для чего. Множество девушек выстроились бы в очередь, чтобы отмыть его блевотину с сиденья унитаза. Он был первым, кто наконец прервал зрительный контакт. Он поднял руку к своей шее и неловко потер ее. — Да, да, извини, я забыл. Воскресенье - это хорошо.  Его щеки были румяными, покрытыми дымкой персикового цвета. Этот цвет скорее свидетельствовал об алкоголе, чем о заданном им вопросе. Его лицо все еще было слегка круглым, а мимолетная молодость с каждым годом становилась все явственнее. Утахиме вдруг почувствовала себя старой. Она скорчила гримасу. Годжо выглядел так, словно хотел спросить ее о чем-то еще. Он шаркал по сторонам с зубной щеткой во рту и то и дело поглядывал на стену, к которой она прислонилась. Он не смотрел ей в глаза. Вдруг он произнес что-то нечленораздельное, и зубная паста потекла у него изо рта. Она сморщила нос, глядя на это зрелище. — Мерзость, Годжо-кун.  Он закатил глаза и вынул зубную щетку изо рта. На мгновение он замешкался, перебирая в уме слова. Вдруг у него вырвался вопрос: — Ты хочешь остаться здесь на ночь? Годжо был цвета помидора. В ответ на молчание Утахиме он поспешил добавить:  — Конечно, только если ты этого хочешь. Все хорошо, я в порядке, просто я очень по тебе скучаю, и я подумал, может, мы могли бы просто провести время вместе.  Утахиме взвесила все варианты. Оставаться с Годжо на ночь было совершенно неуместно. Он был парнем. А она - девушка. Должна ли она делать это еще более очевидным? К тому же он был пьян и эмоционально уязвим. Но она хотела позаботиться о нем. В глазах Годжо застыла печаль. Она не хотела усугублять его отчаяние, оставляя его одного. Кроме того, ей нужно было думать о Сёко, но, насколько она помнила, Сёко была в самом разгаре пьяного поединка с Гето. К тому же она сказала Сёко, что все воскресенье будет посвящено ей. Что в этом плохого? Она будет вести себя как настоящая Онее-сан, как уложит Годжо в постель с аспирином и водой на прикроватной тумбочке, а сама, взяв подушку и одеяло, будет спать на полу. Да, неудобно, но она не может не быть хорошим сенпаем. Она улыбнулась Годжо.  — Да, хорошо, я останусь с тобой. Но при одном условии. Я занимаю пол. 

•••

Утахиме и Годжо лежали напротив друг друга. Они теснились на двухспальной кровати Годжо, но каким-то образом находились за миллион миль друг от друга. Утахиме пыталась смотреть куда угодно, только не на лицо Годжо - на стену, на будильник с Hello Kitty, на постер какой-то американской актрисы на стене, на кучу грязной одежды на полу, но ее взгляд постоянно возвращался к его лицу. Он по-прежнему был мальчишкой, немного мягкости прикрывало его крепкую челюсть, кожа была светлой, и даже в три часа ночи его глаза не были тусклыми. Ей захотелось протянуть руку и провести по его чертам, почувствовать его кожу на своей. Утахиме всегда становилась такой, когда выпивала. Она была слишком чувствительной, слишком эмоциональной. В голове проносились фантазии о ее будущем. Замуж за какого-то безликого мужчину, забота о безликих детях. Но она знала, что это не ее будущее. Она не собиралась покидать общество дзюдзюцу в ближайшее время, так что ей повезет, если она доживет до сорока, не говоря уже о замужестве и детях в каком-нибудь токийском пригороде. Когда она была на встрече с Мэй Мэй или Сёко, то постоянно прижималась к ним, держала их за руки, кидалась на них, умоляя обнять. Утахиме позволяла себе такую близость, только когда была пьяна и могла притвориться, что это не ее настоящие желания. Ресницы Годжо были белоснежными на фоне его голубых глаз. Он открыто смотрел на нее, не играя в ту же игру, что и она. Утахиме не могла встретиться с ним взглядом. Она не знала, что он хотел от нее. По правде говоря, она никогда не знала, что он может хотеть от нее. Годжо был не из тех, кто хочет чего-то, даже женщин. Вообще-то Утахиме никогда не слышала, чтобы он ходил на свидания. Она только знала, что одна девушка, старше Годжо, но младше самой Утахиме, пригласила его на свидание в начале этого года и получила резкий отказ. В обществе ходила шутка, что Годжо и Гето - геи и тайно встречаются, но Утахиме знала, что это неправда. Уж точно не из-за того, как Годжо на нее смотрел. К тому же Гето, казалось, постоянно находился где-то в другом месте, далеко в своих мыслях. Утахиме почувствовала, как кровь прилила к лицу. В панике она хотела перевернуться на спину и повернуться лицом к Годжо, но тот протянул руку и остановил ее. — Что ты делаешь? — прошептал он. — Просто пытаюсь устроиться поудобнее.  — Я тебя пугаю? Снаружи стрекотали сверчки. Выл ветер, ударяясь о стены общежития. Это заглушало тишину, постоянно напоминая об их существовании. Вселенная внимала им. — Да.  Утахиме встретила его взгляд и увидела голод. — Я хочу тебя.  Они были так близко. Его алкогольное дыхание обдавало ее лицо, застилая глаза и нос. В обычных условиях Утахиме испытала бы отвращение и оттолкнула его, но она была слишком ошеломлена, чтобы делать хоть что-то, кроме как пытаться дышать. Годжо наклонил голову к ее лицу и прижался носом к ее. — Ута, пожалуйста.  Она не в силах была вымолвить и слова. Это было одновременно то, чего она так сильно желала, и то, чего никогда не хотела. Она постоянно думала, что все это, что бы это ни было, сойдет на нет. Годжо устанет от попыток, найдет себе какую-нибудь симпатичную подружку, смотается по миру и оставит ее в покое. Утахиме, конечно, никогда не была инициатором. Ей ужасно хотелось убежать. Она хотела встать с кровати, выскочить за дверь и пойти к Сёко. Вместо этого она мягко спросила:  — Зачем я тебе нужна? Он придвинулся еще ближе:  — Я всегда хотел тебя, Ута.  — Но почему, почему ты хотел меня? Я видела, как ты смотрел на меня с самого первого дня.  Годжо замер, словно раздумывая, что сказать. Он переместил взгляд, чтобы установить зрительный контакт. — Сначала я просто думал, что ты очень сексуальная. Я видел, как ты заводилась, когда я отказывался называть тебя сенпаем, и это сводило меня с ума. Мне было всего пятнадцать, я так хотел трахнуть тебя, красивую девушку постарше. В конце концов это притупилось. Я видел, как ты вела себя с Сёко, с Гето, черт возьми, тебе даже пришлось приструнить Мэй Мэй и Кусакабе, когда они вели себя неадекватно. Ты так хорошо со всеми ладишь. Ты даже не угрожаешь ударить Ягу стулом... Утахиме фыркнула.  — Годжо, в этом весь ты.  Он улыбается:  — Да, но, по крайней мере, ты тоже этого не сделаешь. Все равно это в силе. Утахиме, я знаю, что мы не часто виделись в последний год, но с тех пор, как я чуть не умер, я понял, что не знаю, сколько еще вещей я могу пропустить мимо себя.  Честно говоря, это было пугающе. Утахиме даже не подозревала, что Годжо так много о ней думает. Неужели она действительно так важна для него? Он снова заговорил.  — Ты думаешь, я лгу.  Она ответила:  — Я не думаю, что ты лжешь. Я просто не понимаю, почему я так много для тебя значу. У тебя может быть кто угодно. А я - никто.  Годжо взял ее за подбородок и поднял лицо, чтобы она посмотрела на него. Его белые волосы казались серебристыми в темноте. Мягкие пряди лежали на подушке. Она подумала, как бы они выглядели в ее руках. — Ты - это все.  Боже, что за гребаный идиот. — Годжо, я никогда раньше этого не делала.  — Честно говоря, я так и думал. Я отпугивал Касукабе и того случайного парня из 3-го ранга, который крутился вокруг тебя. Ты заслуживаешь кого-то гораздо более сильного.  — О да, и это ты? — Может быть.  Он наклонил голову. — К тому же, я тоже никогда этого не делал.  О. Не то чтобы Утахиме была удивлена. В конце концов, ему было всего шестнадцать. К тому же, когда ты проводишь все свое время, избегая смерти, это не может не сказаться на либидо. Но все же, она думала, может быть, хоть раз он нашел бы утешение в какой-нибудь случайной девушке-колдун постарше, или, может быть, клан Годжо подарил ему какую-нибудь случайную девушку на шестнадцатилетие. Пора лишить тебя девственности, малыш Сатору! Мы украсили ее киску бантиком! Запрыгивай на нее! О, опять она молчит слишком долго. — Что? Ты думала, что я занимаюсь сексом в нашей школе, находящая в сельской местности Токио, с пятью ученицами? — Нет, я вообще-то думала, что твой клан подарил тебе проститутку на день рождения.  — Вообще-то они пытались, но я отказался.  Он выглядел так глупо. Она почувствовала, как ее сердце заколотилось. — Серьезно? — Господи, Ута, нет, мы не Зенины.  — Все старинные кланы одинаковы.  — Эх, тут ты не ошибаешься.  Утахиме нерешительно протянула свою правую руку к левой руке Годжо. — Так мы это сделаем? — Думаю, да.  Он наклонился и поцеловал ее. Сначала медленно, давая ей привыкнуть к его напору. Целоваться было странно, подумала она. Ее неопытность давала о себе знать. Она слишком часто открывала рот. И всякий раз закрывала рот, когда Годжо пытался просунуть в него язык. Он оторвал губы от ее губ и начал целовать все ее лицо и шею. — Ладно, со временем мы над этим поработаем.  Она отмахнулась от его руки. Втайне довольная тем, что его слова, казалось, указывали на это. Со временем. Годжо потянул ее за рубашку, торопясь раздеть ее. Утахиме позволила ему снять ее с себя, но тут же задрала его футболку до шеи. Равенство, понимаете? Годжо был стройным, на животе проступали легкие мускулы, грудные мышцы были крепкими, а в верхней части джинсов виднелся пояс адониса. Она потянулась, чтобы провести руками по его торсу. Глаза Годжо пристально смотрели на ее грудь. Утахиме почувствовала, как кровь прилила к щекам. — Они больше, чем я думал. — Годжо протянул руку к ее правой груди. — Эй! — Что? Ты не можешь винить меня, ты всегда надеваешь этот наряд мико, когда я тебя вижу. Но не сегодня.  — О да, я просто должна пойти снабжать несовершеннолетних алкоголем в наряде жрицы. Это, конечно, великое деяние Божье.  — Могу я теперь потрогать твою грудь? — Да пожалуйста. Ненавижу мальчиков-подростков.  Годжо надулся:  — Я вырасту из этого.  Утахиме рассмеялась:  — Да, я поверю в это, когда увижу.  Годжо продолжал бороться с лифчиком в течение трех минут, поэтому она сделала ему одолжение и сняла его сама. — Мило с твоей стороны. Годжо тут же вцепился в ее правую грудь, разминая ее руками и беря сосок в рот. О, это было весьма приятно. Она почувствовала какое-то покалывание в своей киске, такое же, как когда она играла с собой подобным образом. Утахиме схватила Годжо за волосы и прижала его к своей груди. Левой рукой он схватил ее за бедро и толкнул дальше в кровать, неловко навалившись на нее всем телом, словно боясь, что раздавит. — Я не хочу причинять тебе боль, — признался он. — Я не из стекла.  — Но ты такая маленькая.  — Я не маленькая, просто ты большой.  Годжо на это удивленно вздернул брови. — О боже, заткнись нахрен.  Теперь они смеялись. Утахиме положила руки на ширинку его джинсов. — Можно я сниму их? — Только если я смогу снять твои.  Так они и возились на кровати, пытаясь снять друг с друга штаны. Целуясь и сталкиваясь зубами. Утахиме было хорошо. Она чувствовала себя настоящим подростком. Таким, каких показывают по телевизору, когда они беспокоятся о колледже, отношениях или кавалере на выпускной. Сегодня вечером они с Сатору могли притвориться, что весь мир не лежит на их плечах, что после окончания школы его не отправят в любой уголок мира бороться с проклятиями, что она проживет достаточно долго, чтобы суметь выйти замуж и родить детей. Она будет таять в объятиях Сатору и на пару часов забудет обо всем. А утром ей придется тайком возвращаться к Сёко и притворяться, что она всего лишь составила компанию Годжо. (Сёко все равно узнает, она все знает). Они были уже почти совсем голые, Годжо стянул с нее хлопковые трусики и бросил их через всю комнату, он уже собирался снять боксеры, когда Утахиме остановила его. — У тебя есть... это? Она была слишком смущена, чтобы спросить о презервативах. Наверное, тогда не стоит заниматься сексом, верно? Как жаль. Годжо порылся в тумбочке и достал маленький фольгированный пакет. Все это стало слишком реальным. Утахиме сглотнула. Мэй Мэй сказала, что будет больно, но, может, она справится? Секс не может быть таким уж плохим, если люди так одержимы им, верно? Как и в случае с поцелуями, здесь есть чему поучиться. Утахиме уставилась на стену. Ей нужно было просто перевести дух. — Ута, что случилось? Годжо снова опустился над Утахиме, заставив ее посмотреть ему в глаза. — Мне страшно, — призналась она. — Мы не должны этого делать. Все в порядке.  Утахиме схватила его за руку.  — Нет, я хочу это сделать. Я просто боюсь.  Годжо молча кивнул и наклонился, чтобы поцеловать ее. Она почувствовала вкус персикового соджу на его языке. Ее руки поднялись к его голове и погрузились в его волосы. Они начали целоваться все активнее, Утахиме и Годжо почти напористо прижимались друг к другу. Годжо прикусил нижнюю губу и отстранился, разделив их на мгновение. Руки Годжо обвились вокруг ее талии и притянули ее лоно ближе к своему паху. Утахиме раздвинула ноги, чтобы прижаться к его бедрам, заведя правую ногу за левую. Член Годжо тыкался в нее сквозь боксеры. Ей так хотелось прикоснуться к нему. Она осторожно переместила руки к поясу его боксеров. Немного поколебавшись, она потянула их вниз. Годжо задыхался, когда прохладный ночной воздух коснулся его члена. Утахиме переместила правую руку, чтобы обхватить его. Его толщина напоминала ее предплечье, а длина доходила до пупка, даже с учетом небольшого изгиба вправо. Утахиме не могла не напрячься. Как это могло поместиться? Лицо Годжо сразу же запылало. — Я знаю. Прости. Я должен был этого ожидать - однажды Гето видел его и сказал, чтобы я не ожидал, что какая-нибудь девушка примет его.  Он двинулся, чтобы слезть с нее. Она остановила его. — У нас все получится.  — Правда? Утахиме кивнула. Она не может не быть настойчивой. Чтобы подчеркнуть свой ответ, она взяла Годжо за руку и поднесла его пальцы к своей промежности. — Видишь, какая я мокрая для тебя? Годжо потрясенно смотрел на нее, его рот был приоткрыт, а длинные клыки блестели в слабом свете. Он ввел и вынул из ее киски один палец, затем медленно ввел второй и третий. Утахиме уже хныкала, его пальцы были огромными по сравнению с ее собственными. Она никогда не чувствовала себя такой наполненной. Годжо хрипло зарычал на нее:  — Ты так прекрасна в таком виде. Ты возьмешь меня хорошо, Ута.  Она громко застонала. Она хотела, чтобы он взял ее, и ей было все равно, что он собирается разорвать ее пополам. — Годжо, пожалуйста. Я хочу этого.  Он кивнул и потянулся за презервативом. Утахиме смотрела на него, пока он надевал его. Отщипнув кончик, он надел его на свой член и скатал вниз. Он покрывал только три четверти его длины. Подсознательно она еще больше раздвинула ноги. Черт. Годжо склонился над ней, опираясь на локти. Он целовал ее медленно, глубоко. Он приблизил свой член к ее киске и начал вводить. Утахиме изо всех сил старалась не дергаться, боль от того, что его массивная головка вошла в ее киску, была почти слишком сильной. Годжо успокаивал ее:  — Все хорошо, Ута, все хорошо. — Он продолжал шептать ей в волосы, проталкиваясь внутрь. Она затаила дыхание, его член стал входить в нее. Ее глаза были зажмурены так сильно, что у нее разболелась голова, и она почувствовала, как по лицу потекли слезы. Все ошибались, это не могло быть приятным. Утахиме разрывалась на части, ее стенки раздвигались, освобождая место для Годжо. Он продолжал шептать ее имя, как молитву. Утахиме Утахиме Утахиме. С тобой так хорошо. Ты так хорошо принимаешь меня. Утахиме чувствовала, что умирает. Годжо большим пальцем вытер ей слезы. — Все хорошо, детка, все хорошо. Давай просто останемся вот так.  Утахиме посмотрела вниз, на место их соития. Его огромный член наполовину торчал из нее, половые губы были ярко-красными и пухлыми, натянутыми вокруг него. Он давал ей привыкнуть. — Ты чертовски большой, — простонала она. — Я постараюсь сделать так, чтобы тебе было хорошо, Ута. Обещаю.  Годжо начал раскачиваться взад-вперед, вынимая по сантиметру и вставляя обратно. Ее стенки так плотно обхватили его член, что при каждом толчке они вытягивались вместе с ним. Утахиме чувствовала, что становится все более влажной, а Годжо вводит еще на дюйм или два. Теперь она слышала, как стонет, по-настоящему стонет. Боль все еще была, но она переходила в удовольствие. Годжо тяжело дышал над ней, она чувствовала, как дрожат его руки. Руки Утахиме обвились вокруг его шеи и верхней части спины, ее ноги были раздвинуты, колени согнуты вровень с матрасом, киска широко раскрыта и принимает член Годжо. Он опустил голову и прошептал ей на ухо:  — Ты в порядке? Она едва смогла вымолвить:  — Думаю, да.  Он на мгновение отстранился от нее и сел на колени. Она смотрела на него в замешательстве, ее киска сжималась от потери близости. — Садись ко мне на колени. Думаю, так должно быть лучше для девушек.  Словно прочитав ее мысли, он добавил:  — Я слышал от других парней, знаешь. Мои кузены и другие. Я сказал им, что мне нравится девушка, и они захотели дать мне советы. Мужчины могут быть довольно мерзкими.  Утахиме без слов забралась на него сверху, и его член уперся в ее вход. Годжо был милым, когда хотел. — Что это была за девушка? Я ее встречала?  Годжо ухмыльнулся.  — Может быть. Она раньше здесь училась. Мой старый сенпай.  — А, может быть, я увижу ее на следующей встрече выпускников. — С этими словами Утахиме опустилась на него. Она все еще была влажной, поэтому с легкостью приняла его половину. Годжо крепко обхватил ее бедра. Он содрогался, его проклятая энергия наполняла комнату. Она знала, что он сдерживает себя, чтобы не использовать ее в качестве куклы. Они медленно двигались друг за другом. Утахиме издавала так много слабых звуков. Ах, ах, ах, ах, ах, Годжо, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Она корила себя. Она пыталась заглушить в себе это. А вот Годжо, похоже, наслаждался этим. Он схватил ее за волосы и потянул голову назад, чтобы уткнуться ей в шею.  — Тебе нравится член твоего кохая, детка? Твоя киска такая приятная, и она вся моя. Моя, моя, моя, — повторял он в ее волосах, словно молился. Молился за нее. Молился ей. Может быть, она останется с ним. Может быть. Зрачки обоих светились, потерянные в наслаждении друг другом. Годжо входил в нее все сильнее, почти весь его член был в ней. Она не могла поверить, как ей хорошо. Утахиме подпрыгивала у него на коленях, принимая его. Ее голова опустилась на его плечо. Она чувствовала такое сильное давление внизу живота, влага вытекала из нее, как поток, покрывая яйца Годжо и капая на кровать. — Я долго не протяну. — Годжо выглядел изможденным. По его лицу стекал пот. Его волосы растрепались и спутались от ее прикосновений. Его губы были ярко-розовыми и опухшими от ее поцелуев и укусов. Утахиме кивнула, будучи не в силах что-либо сказать. Годжо переплел их руки, кончая, и прижался губами к её. Он что-то слабо шептал ей в губы. Другой рукой он массировал ее клитор, доводя ее до кульминации вместе с ним. Утахиме показалось, что она видит звезды, но все вокруг было ослепительно белым, а ее глаза были закрыты. Он вошел в нее еще несколько раз, а затем вышел и стянул презерватив. Он бросил его на пол с характерным звуком. Утахиме чувствовала себя ужасно пустой, ей не хватало его в себе. Они ничего не сказали друг другу, лишь Годжо рывком опустил ее на кровать, положив ее голову на свою грудь.

***

После этого они никогда не расставались. Вселенная постоянно заставляла их снова быть вместе. Сёко, конечно, узнала об этом. Мэй Мэй сказала, что видела это «за километр». Ну и ладно. Гето узнал об этом, когда ворвался в комнату Годжо, чтобы разбудить его на занятия, и увидел, как тот обнимает голую и крепко спящую Утахиме. Яга даже стал смотреть на нее по-другому, определенно более чем разочаровавшись в том, что она решила быть с Годжо. (Проклятая Мэй Мэй, как еще он мог узнать?). Вот так она и оказалась здесь. 31 год, она не замужем и не может выйти замуж из-за огромной занозы в ее боку по имени Годжо Сатору. Они прошли через все. Через дезертирство Гето. Его смерть. Это было тяжело для них. Годжо отказывался говорить об этом, а Утахиме плакала и умоляла его. Она просто хотела помочь. В тот раз они не виделись два месяца. Как раз когда она училась жить без него, он упал на пороге ее дома, весь в запёкшейся крови. Проклятие особого ранга сильно потрепало его, но в конце концов он вышел победителем. Он всегда был. После этого они вернулись к нормальной жизни. Когда Годжо неофициально взял на попечение Мегуми и Цумики, Утахиме была шокирована, но для них ничего не изменилось. Даже когда Утахиме переехала в Киото, все было как обычно. Они не принадлежали друг другу. Но он все равно приходил к ней. Поглаживал ее по косоде, шептал ей на ухо ласковые слова, старался сделать вид, что не собирается брать Утахиме на столе в ее кабинете, в то время как ее ученики сидят в нескольких кабинетах от них. Утахиме старалась не думать о нем. Получалось не слишком хорошо. Не тогда, когда он не отличал ее зад от локтя.

•••

— О чем ты вообще думал, взяв к себе сосуд Сукуны? — Утахиме была в ярости. Очень. — Ой…Утахиме, если ты хотела меня видеть, то могла бы и попросить, не нужно таких театральных сцен. — Годжо, как обычно, уклонился от темы. Боже, как же ей хотелось его убить. Если бы она могла дотянуться до его шеи, то свернула бы ее. — Заткнись, Годжо. Это опасно, и ты это знаешь. Тебе повезло, что старейшины еще ничего не предприняли.  — И что с того, ты знаешь, что я с ними сделаю. — Годжо широко улыбнулся. В его глазах сверкали ужасные намерения. Он был чертовски страшен. Но ее он не пугал. — Годжо, пожалуйста. Пожалуйста, тебе нужно подумать об этом.  — Я уже достаточно об этом подумал.  — Что-то обязательно случится. Я уверена в этом.  — И почему тебя это так волнует, Ута? — горечь просочилась в его голосе.  И это было так. Она отвернулась. Когда-то он пытался поступить правильно. Попросил ее быть с ним. Пытался жениться на ней и принять в клан Годжо. Она отказалась. Это причиняло ей боль. Если бы они были в обычном мире, если бы они были мирными жителями, она была бы с ним, вышла бы замуж за человека, которого так сильно любила. Но она не могла этого сделать. Она не хотела выходить за Годжо и становиться просто инкубатором для его наследников. Она знала, как отнесется к ней его клан. Утахиме была сама по себе, она была учителем, она была колдуном. Годжо понимал, но так и не простил ее. Да и вряд ли простит. Он тоже любил ее, больше, чем она могла себе представить. Она опустила глаза. — О да, тебе нужен этот член, я совсем забыл.  Утахиме попыталась ударить его, но натолкнулась на барьер. Тупая гребаная бесконечность. Иногда она действительно ненавидит его. Его член, правда? Они были так далеки от этого. Она, блядь, любит его. Должна ли она кричать об этом с высокой крыши, чтобы он это понял? Да. Вместо того чтобы признать правду, она уперлась в то, что знала. — Ты такой тупой.  Годжо закатил глаза под повязкой. Иногда он уставал от этой дурацкой игры, в которую они играли.  — Утахиме, мы давно знаем друг друга. Ты должна мне доверять. Я знаю, что делаю.  Может, она и любила этого тупого идиота против своей воли, но уж точно не доверяла ему, когда дело касалось принятия решений.

***

Во времена их юности, когда Годжо был на последнем году обучения, а она все еще сражалась с проклятиями вместе с Мэй Мэй, клан Годжо сделал ему предложение. Он сказал ей об этом в своей обычной годжовской манере. В шутку. Эй, Ута, мои родители привели мне девушку, чтобы я на ней женился. Ты не против? Клановые обязанности, знаешь ли. Ха-ха. Утахиме почувствовала дурноту. Душно. Жарко. Как будто ее желудок провалился на сто метров в яму и проткнулся острием. Она прочистила горло. Придурок Годжо все еще улыбался. — Что случилось, Ута? Его слова прозвучали язвительно. — Почему что-то должно быть не так? — огрызнулась она в ответ. — Ты выглядишь расстроенной.  — Я не расстроена. Женись на этой девушке, если хочешь, это твой долг, верно? Я тебя не останавливаю.  Улыбка Годжо исчезла с его лица. Он подошел ближе к Утахиме, приподняв уголок повязки, чтобы посмотреть на нее. Глаза у него были такими мрачными и темно-синими, как никогда. — Ута, тебе действительно наплевать? Она начинала нервничать. Неужели он действительно хотел получить ее разрешение на это? Ей хотелось блевать. Как-то невежливо говорить о женитьбе на другой девушке человеку, с которым ты трахаешься, не так ли? — Почему меня это должно волновать? Это же ничего не значит. — Утахиме показалось, что у неё ком в горле.  Годжо отвернулся от нее, его рука снова опустила повязку на глаза. — Да, рад, что ты так считаешь.  Пауза. — Я не собираюсь на ней жениться. 

***

Если две тысячи пятый год был годом расцвета их любви, то две тысячи восемнадцатый стал годом, когда все пошло прахом. Тридцать первое октября в Сибуе вошло в список худших дней в ее жизни. Она потеряла своих учеников, она потеряла Нанами и она потеряла мужчину, которого любила. В день рождения Сатору выпал снег, и она была единственной, кто наблюдал за этим. Они не были вместе, никогда не состояли в отношениях, но каждый день рождения проводили вместе. Он ненавидел свой клан, а для нее было все равно, что делать. Чаще всего они даже не трахались в день рождения. Они просто проводили время вместе. Однажды, на двадцать третий день рождения Сатору, он умолял ее пойти в новую кафешку и полакомиться с ним тортом и молочными коктейлями. Он понял, что это была ошибка, когда провел ночь, удерживая волосы Утахиме, пока ее рвало. Три месяца спустя, на двадцать шестой день рождения Утахиме, она повторила ошибку Годжо. Ночь закончилась так же, как и шесть лет назад: она гладила Годжо по спине, когда он сделал туалет своим домом на ночь, а он нашел в себе силы час спустя трахнуть ее до потери сознания на матрасе. Она даже помнит, как смущалась, глядя на Годжо самыми счастливыми глазами. С днем рождения, Утахиме, ты совершенно не влюблена в Сатору, ты просто смотришь на него с горящими глазами, пока он трахает тебя во все места. А он совершенно не смотрит на тебя в ответ с тем, что точно не похоже на любовь и обожание. Утахиме чертовски ненавидит себя. Все эти годы она игнорировала свои чувства. Никто другой не мог сравниться с ним. Всегда был Сатору. Сатору. Сатору. Ей следовало выйти за него замуж. Он бы не позволил своему клану обращаться с ней как с свиноматкой, теперь она это знает. Сатору не поступил бы так с ней. Им не пришлось бы скрываться. О них и так все знали, но, по крайней мере, им не нужно было притворяться, что они ненавидят друг друга. У Утахиме были бы муж и дети, и, возможно, этого бы не случилось. Сатору не торчал бы в этой дурацкой коробке. У них было бы двое маленьких задорных детей, один с черными волосами и голубыми глазами, другой - с белыми волосами и карими глазами. Может быть, кошка или две, Сатору не любит собак. Они бы вместе преподавали, она бы переехала обратно в Токио или он бы приехал преподавать в Киото, они бы сделали все, что нужно друг для друга. Она перестала бы ходить на серьезные миссии, Сатору был бы необходим, но он всегда был бы в порядке. Самый могущественный колдун в мире, он - последний, о ком Утахиме стоило бы беспокоиться. Вот только ей нужно было беспокоиться о нем больше всего. Теперь это было ясно. Эти фантазии так и остались фантазиями. Даже если он выберется из тюремного царства, за ним будут охотиться старейшины. Годжо был преступником, заговорщиком, навсегда изгнанным из мира дзюцу. Утахиме, хотя и не был его сообщником, но все же была его. Его... что? Его девушкой? Его шлюхой? Неважно. Ее судьба зависела от старейшин.

***

В январе две тысячи одиннадцатого года Годжо отправили в Германию, или Чехию, или Польшу, или одну из этих стран, неважно, Утахиме уже не помнила. Они уже давно вошли в привычную колею. Давить. Тянуть. Дать. Взять. До перевода Утахиме в Киото оставалось около двух лет, но тогда она этого еще не знала. Годжо еще не стал учителем, и старейшины вовсю пользовались его способностями. Утахиме было жаль его, а она в основном чувствовала себя одинокой. Его не было две недели, на неделю дольше обычного, когда он внезапно появился в гостиной Утахиме. Он был одет в гражданскую одежду, что было странно. Вместо повязки на глазах - солнцезащитные очки. В правой руке - шесть упаковок немецкого пива, в левой - коробка с кондитерскими изделиями. — Что ты здесь делаешь? Годжо огрызнулся:  — Эй, разве можно так разговаривать с человеком, который привез тебе пиво с родины пива! С Окто́берфест! — Сейчас январь, Годжо.  — Правда? Ну, январь, октябрь, какая разница. Садись со мной.  Утахиме недовольно хмыкнула. — Я серьезно, разве ты не должен быть на миссии? Почему на тебе джинсы? — Мне стало скучно, и я телепортировался сюда.  У нее от удивления открылся рот. О чем, черт возьми, он думал? — Годжо, это четырнадцатичасовой перелет. Твои органы еще целы? Может, мне отвести тебя к Сёко? — Ута, я знаю, что ты отчаянно хочешь поиграть в мамочку... — в него швырнули подушкой, — но я в порядке, обещаю. Миссия затягивается, глупый особый ранг умничает, играя со мной в партизанскую войну. Посиди со мной, я по тебе скучал.  Она устроилась рядом с ним на диване. Он болтал о пирожных, о том, что в Германии он не такой уж и высокий, о старейшинах, обо всем на свете. Утахиме смеялась, кивала. Держала его за руку, когда он этого просил. Годжо сказал, что скучает по ней. Какой глупый болван. С чего бы ему по ней скучать? Они не скучали друг по другу, им не разрешалось. Ты скучаешь по своему партнеру, по своей семье, по своим друзьям. Годжо не был семьей, определенно не был ее партнером и, возможно, в удачный день мог сойти за друга. Разве это нормально - ехать через весь мир с пивом и пирожными, чтобы провести платоническую ночь с тем, с кем ты трахался годами? Что вообще было нормальным в этом месте? Большинство людей не стали бы путешествовать через весь мир ради одной ночи, потому что большинство людей не были Годжо Сатору и не имели богоподобного статуса, который, очевидно, сопровождался годовой телепортационной картой. Здравствуйте, здравствуйте, меня зовут Годжо Сатору, и я хотел бы продлить свой абонемент на телепортацию. Да, конечно, запишите меня на гарантию возврата средств при отказе органов. Я доплачу. Уф, она слишком много об этом думала. Какая разница, пришел ли к ней Годжо. Утахиме была единственной опорой в его жизни, и он это осознавал. Это нормально - скучать по тому, кого постоянно видишь. Четыре года - это не то, что можно игнорировать. Годжо вывел ее из задумчивости. — Эй, Ута, я и не думал, что я такой занудный.  — О, правда, разве я не говорю тебе об этом постоянно? Кажется, я помню этот разговор несколько недель назад, — высунув язык, сказала она. — Язык, правда? Может быть, пора соответствовать своему возрасту, Утахиме, ты не молодеешь.  — Ублюдок! — Все в порядке, мне нравятся зрелые женщины. Ну, не знаю, считаешь ли ты себя зрелой, может, просто старой.  Они продолжали огрызаться друг на друга. Утахиме гонялась за Годжо по квартире с ножом для стейка, когда он забегал то в спальню, то в ванную. Лицо Утахиме расплылось в улыбке, радость вытеснила злость, которую она хотела почувствовать. Годжо не мог перестать смеяться, желая, чтобы этот момент длился вечно. Но всему хорошему приходит конец.

***

Это было седьмое декабря, когда Утахиме почувствовала, как первый снег в этом сезоне опустился на ее щеки и прошелся паутиной по ее ресницам, сделав их белыми. В его двадцать девятый день рождения Утахиме сидела на скамейке в Синдзюку Гёэн, держала в руках опустевшую кондитерскую коробку и заставляла себя съесть целый клубничный торт. Она оставила кусочек для Сатору, на случай, если он придет встретиться с ней позже. Через три месяца после этого наступило восемнадцатое февраля, и снег шел вовсю. Улицы Киото покрылись белыми сугробами. В день ее рождения они всегда были в Киото. Она сидела в баре одна, перед ней стояли две кружки пива. Одну она выпила, а вторую оставила для Сатору, на случай, если он придет встретиться с ней позже. Та весна была холоднее, чем обычно. Холодный ветер обвивался вокруг ее тела, как змея. В апреле она наконец-то смогла снять шарф. Куртка оставалась на ней до конца мая. Возможно, без него стало еще холоднее. Миру не хватало его тепла, его энергии. В последнее время Утахиме позволяла своим слезам идти без остановки. Некому было ее видеть. Не нужно было больше быть примером для подражания. Она давно освободилась от преподавательских обязанностей. Ей было 32 года, и это было стыдно. Быть преданной призраку. Цветы в тот год росли неправильно, возможно, это было последнее проклятие Ханами. Цвета были тусклыми, запахи слабыми. Стебли и лепестки стали ломкими за два дня. Все на вкус было неправильным. Фрукты были более терпкими. Овощи - слишком горькими. Мясо было слишком жирным. Рыба была слишком соленой. Язык казался ей слишком большим для рта. Она почти не разговаривала, только с Сёко. Они обе смотрели в одну пустоту. Все было слишком.

***

— Истериками мужчин не завоевать, знаешь ли? Желчь подкатила к горлу. Это была игра, в которую им приходилось играть, знала Утахиме. Давить и тянуть. Давать и брать. На людях это было хуже всего. Целыми днями спорить и препираться, чтобы устроить шоу. Шоу для людей, которые более или менее знали, что они с Годжо провели одиннадцать лет, как магниты. Отталкиваются. Притягиваются. Отталкиваются. Притягиваются. Влюбляются. Подождите, это не было частью всего процесса. Утахиме была человеком, который действует по правилам, она знала все шаги, и это не было одним из них. Ты не влюбляешься в своего многолетнего приятеля. Ты используешь его до тех пор, пока не найдешь того, с кем захочешь провести остаток жизни, но ни один из них никогда не искал никого другого. Все это имеет смысл, правда. Не то чтобы они искали других людей. Первый парень Утахиме стал ее последним. Про Годжо, который хрен знает чем занимался, она даже думать не хотела. При мысли о том, что он может быть с другой женщиной, в ней вспыхивала километровая полоса ревности. Утахиме это волновало только потому, что у них был незащищенный секс. И все. Правда. Ей не нужны были никакие болячки. Она лишь надеялась, что Годжо будет осторожен с другими женщинами. Если таковые были. Надеюсь, их не так много, если они вообще есть. Ей хотелось выругаться. Истерика победила, не так ли? Но здесь были Яга и Гакуганджи. Яга знал, Гакуганджи подозревал, но она не была настолько глупа, чтобы что-то подтверждать. Истерика Утахиме покорила единственного мужчину, которого она могла желать. Единственный мужчина, которого ей не разрешалось желать. Она любила его уже одиннадцать лет, и худшее, что она могла сделать, - это признать это.

***

— Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, — от его слов у нее защемило в груди. Они прижались друг к другу, Годжо лежал к ее спине, придавив ее своим весом. Его правая рука обхватила ее спереди, прижимая к животу. — Я люблю тебя, — повторил он. Она ничего не ответила. — Ты не можешь просто игнорировать меня.  — Могу. Ты не любишь меня.  — Ты не можешь сказать мне, что я чувствую.  Утахиме была измучена.  — Пожалуйста, просто прекрати это, Годжо.  — Зови меня Сатору.  — Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.  — Не можешь или не хочешь.  — То и другое.  Его рука сжалась в кулак. — Ты не можешь запретить мне любить тебя.  Жаль, что она так отчаянно хотела перестать любить его.

***

На дворе стояло лето, когда они наконец придумали, как освободить Годжо. Дыхание перехватило, руки дрожали. Мегуми был единственным, кто догадался рассказать ей о плане, Юджи и Нобара не знали ее иначе, как учительницу из Киото. Мегуми всегда знал, причем даже раньше, чем он сам. Стоял август, воздух был влажным и липким, а Утахиме все еще носила свой наряд мико. Она знала, что Годжо будет жарко в его зимней форме, и не хотела, чтобы он оставался один. Она зажмурила глаза и открыла их только тогда, когда почувствовала на себе теплые руки. Он дрожал, повязка с глаз была снята, их глаза встретились впервые за почти год. Ей хотелось рухнуть на землю и позволить асфальту поглотить ее. — Ута. — его голос надломился. — Сатору, — всхлипнула она.

***

По правде говоря, две тысячи пятый год был началом ее жизни, а две тысячи восемнадцатый - практически ее концом. Впрочем, Утахиме не была очень честным человеком. Она могла бы быть честной хотя бы в этом. Вот почему они выдвинули себя. Им было тридцать два и двадцать девять, и они бежали так далеко, как только могли. Пока она засыпала и просыпалась рядом с ним, это было все, о чем она могла просить. Ей было девятнадцать, когда она его нашла, и тридцать один, когда она его потеряла. Ей было тридцать два года, когда она поняла, что любить не стыдно. Любовь к Сатору никогда не была чем-то постыдным и никогда не будет легкой, но это была ее судьба.