Мы рядом

      Жар. Пот стекает по спине и впитывается в футболку из синтетики. Хочется ее снять, смять и выбросить куда подальше с глаз долой. Джисон так и делает, и чувство, когда он сбрасывает с себя влажную теплую ткань, что неприятно трет распаренную кожу, наверное, самое худшее за ночь. Потому что изначально чувства были другими.       Сперва летняя ночная прохлада, что окутывала тело и баюкала. Они с Минхо решили не закрывать окна до конца и завалиться спать именно так, прикрывшись пустыми пододеяльниками. Они оба заснули достаточно быстро и с легкими улыбками на лицах. Они не касались друг друга, погружаясь в сон, не дышали друг на друга. Джисон был отвернут от Минхо лицом к стене, а тот уснул на спине. Так было комфортнее всего для них двоих.       Потом пришел сон. Джисону снился родной город. Он гулял по темной набережной, освещенной тусклыми фонарями, а вместо реки он видел черную, изредка поблескивающую жидкость, словно русло было наполнено не водой, а нефтью. Он поднял глаза на луну: та была мутной, рассеянной туманными облаками и напоминала лужу пенящегося жидкого азота. Джисона совсем тихо позвали. Он обернулся, встретившись только с пустой набережной, края которой не было видно. Изгиб дороги уходил в сторону, в неосвещенную черноту. Повернув голову чуть левее, он увидел небольшую детскую площадку, а на лавочке сидел Минхо, чуть разведя ноги и сложив руки на коленях. Как только Джисон обратил на него внимание, он выпрямился, ладонями оперся о бедра и загадочно улыбнулся. Сердце защемило, и Джисон расплылся в искренне любящей улыбке — такую он дарит ему уже давно.       — Идешь ко мне? — шепотом спросил Минхо, и Джисон, кивнув, приблизился к нему.       Он встал напротив, не зная, куда себя деть, и Минхо успокоил его одним взмахом руки, а затем резко схватил его. Джисон удивленно выдохнул, глаза его расширились от испуга, потому что Минхо начал наклоняться назад, словно у лавочки пропала спинка, и все так же держал Джисона крепко в своих объятиях.       Джисон вскрикнул, когда Минхо приземлился спиной на что-то, не поморщившись и не изменившись в лице. Постель, заправленная черным шелком, появилась под ним, а Джисон упал ему на грудь, сложив перед собой согнутые руки, словно пугливый зверек. Он осмотрелся по сторонам: пустая набережная.       — Давай, Джисон-и, — внезапно простонал Минхо, руками потянув Джисона за бедра, чтобы тот проехался мягким местом по чему-то твердому.       Джисон неожиданно покраснел и сел удобнее на Минхо, упираясь ладонями ему в грудь и оттопырив задницу назад. Он чувствовал промежностью эрекцию под собой сквозь слой одежды, мгновенно завелся, но краснота не сходила с его щек, ушей и шеи, продолжая распространяться и на грудь. Смущение и даже стыд напали на него нежданно-негаданно, а Минхо словно и не видел этого.       Он, даже не дав Джисону опомниться, продолжил стонать с удовольствием и каким-то надломом, толкаясь бедрами вверх, способствуя трению через одежду. Он держал Джисона с силой, хотя тот старался поначалу вытребовать хоть какое-то объяснение происходящему. Но Джисона захватила картина под собой: активный Минхо, его широко раскрытый рот, из которого доносились громкие звуки наслаждения и обожания, прикрытые темные глаза, которые смотрели Джисону в лицо, изредка спускаясь на место соприкосновения их тел.       Жарко. Джисон отпустил себя, позволив Минхо управлять собой, как он того хотел, стимулировал себя сам, прижимая ладонь к паху и покручивая бедрами круги и восьмерки. Минхо блестел под тускло светящими фонарями, и Джисон уверен, что вспотел так же сильно. В моменте он заозирался по сторонам, снова никого не встретив, но затем остановился взглядом на маленькой горке, продолжая постанывать и удовлетворять себя. Джисон смотрел на нее, немного сбавляя обороты, и откуда ни возьмись донесся детский плач, не режущий уши, а размеренный и низковатый, в отличие от обычных высоких писков. В эту же секунду твердость под задницей пропала, и Джисон испуганно посмотрел вниз.       Минхо держал на руках небольшую свернутую пеленку, счастливо в нее улыбаясь и вглядываясь. Он выглядел так нежно и по-домашнему уютно, что Джисоном овладела непонятная эмоция: он хотел улыбаться мягко и тепло, хотел обнять и сверток, и Минхо одним разом и поцеловать каждого в лоб. В свертке лежал ребенок. Минхо перевел взгляд на Джисона, его лицо ни капельки не изменилось, если не больше осчастливилось, и молча предложил передать ему в руки ребенка. И только Джисон потянулся к нему руками, как возбуждение накатило на него, ударив по голове раскаленным булатом и сжав яйца в горячих тисках.       И он проснулся, чувствуя влажность не только пота, но и задницы. Влажность ануса, что резко сократился и расслабился, пропустив огромную каплю смазки.       Летняя прохлада не ласкала тело, а обжигала, из-за нее трясло нещадно — а может, трясло из-за начавшейся течки? Джисона хватила лихорадка, во сне он разделся наполовину, а теперь он снимает футболку и остается полностью голым. Он ненавидит ощущение вспотевшей копны кудрявых волос на голове, которые и чешутся, и добавляют шее еще больше веса. Потому он и склоняет голову и горбит спину от тяжести.       Минхо рядом нет.       Только через полминуты Минхо аккуратно открывает дверь и начинает тихо заходить в комнату, но застывает, когда видит в свете полной яркой луны очертания сидящей фигуры.       — Джисон-и? — тихо зовет он его, явно забеспокоившись.       Джисон мало что может ответить, он тяжело поднимает голову, даже чувствует, как та не может удержаться в прямом положении и чуть покачивается по кругу, и к этому моменту Минхо уже находится рядом с ним, приобняв за горячие, как лава, плечи. Джисон шипит от чувствительности — даже мягкие прикосновения раздражают его и словно отдаются болью. Минхо сразу же руку одергивает, но смотреть на Джисона не перестает, как и ждать от него хоть что-то.       — Течка, хен, — хрипит он и, резко (в его голове) подорвавшись с кровати, укладывается на нее животом. Стоящий мокрый член прижимается к смятой бязевой простыне, и из Джисона вырываются непроизвольные хныкания. Он хмурится, и даже движение лицевых мышц причиняет боль — он не сразу понимает, что у него болит лицо, поэтому хмурится еще сильнее и стонет от дискомфорта, а когда осознает, то расслабляется, вздыхая от облегчения. Каждая клеточка его тела пульсирует и словно орет, показывая кнопку «стоп» и тыча красным знаком кирпича в нос. Мышцы болят, руки невозможно расположить так, чтобы ничего не затекало и не ломало, и Джисон принимает позу лягушки, согнув руки и ноги и пребывая все так же на животе.       Задница зудит и влажнеет с каждой минутой все сильнее, а ветерок, пробирающийся из приоткрытой форточки, словно шлепает его по оголенным ягодицам и колюче лижет промежность и задний проход, из-за чего возникает желание обернуться во что-то и прикрыть голый зад. Но головой Джисон помнит: любая ткань сейчас только усугубит положение, влажная и теплая, она будет бесить его и кожу, липнуть и клеиться. Поэтому он послушно принимает холодные шлепки и трясется, когда холод становится ледяным.       Джисон не понимает, где сейчас Минхо, и даже не сразу улавливает то, как его фигура мечется по комнате, хлопоча над чем-то. Он хочет возмутиться, сказать что-то вразумительное, но может только лежать и постанывать от ударов ледяным током и от лихорадки, пробивающей все тело. Он чувствует, как сам наваливается на налитый член, словно пытаясь надавить на него так, чтобы произошел взрыв. Все это время его глаза закрыты, иногда он напрягается от волн возбуждения и боли, ошарашивающих его тело, и только тогда, когда ветер словно затихает, он позволяет себе осмотреть комнату перед собой через узкие щелочки, прикрытые густыми ресницами.       Он видит только Минхо, стоящего прямо перед ним с руками на боках и о чем-то долго думающего. Джисон не понимает, что тут думать: помог бы быстрее, делов-то, а потом оставил одного наконец-то отдохнуть. Или наоборот, отдохнуть, потом помочь. Или вообще только отдохнуть. Джисон при мысли о сексе чувствует, как живот его скручивается и как кислая, раздражающая слизистую жидкость подступает к горлу. Если он продолжит думать о болючих прикосновениях, о коробящих толчках и о вередящих прохождениях по нежным чувствительным стенкам, то он сиюсекундно расплачется от тревоги и нежелания.       В течку мало чего хочется делать. Хочется лежать, лучше в невесомости парить, чтобы ничего не касалось тела, пребывать в полудреме или сне, хотя сны выходят какими-то дурацкими и нередко пошлыми, и не думать ни о чем и ни о ком. Чтобы никто не доставал, никто не трогал, чтобы боль ушла, а натянутое как струна тело снова вернулось в обычное состояние. Потому что Джисон становится оголенным проводом. На него хоть дунь — искры полетят во все стороны. Он хочет сказать Минхо, чтобы тот ушел, что его феромон, возникший так не кстати, только тревожит, а не успокаивает. У него уже стоят слезы перед глазами, и он надеется, что Минхо все увидит по глазам: стеклянным и влажным.       Но тот становится позади Джисона и ничего, кажется, не делает. Джисон чувствует его присутствие, а именно тепло его тела и запах.       Минхо никогда не пах чем-то конкретным для Джисона, невозможно было сказать, что Минхо точно пахнет чаем, углями или бабушкиным ковром — Джисон называл это запахом дома, запахом комфорта, и только в дни течки этот запах душил и давил, как когда-то давили на Джисона родители и как атмосфера его дома в детстве душила маленького мальчика. Так, первая их совместная течка оказалась полным провалом: мало того, что Джисона нельзя было касаться, так и запах Минхо заставил вспомнить моменты из тяжелого детства. Джисон выгнал Минхо за дверь квартиры через двадцать минут после начала течки и не впускал его, пока первые, самые сложные, дни не отступили. Минхо тогда ночевал у друзей. И все последующие течки, после их долгого неловкого, ненапряженного разговора, Джисон проводил один.       Джисон ждет того же и в этот раз. Он лежит, взмокший, потный, издает тяжелые вздохи и постанывает — больно, с натугой. Он ждет, когда Минхо испарится из их квартиры на пару дней и вернется лишь тогда, когда Джисону нужны будут крепкие мягкие объятия и поцелуи. Он чувствует, как капли пота стекают по коже головы, вызывая зуд, как предэякулят впитывается в мерзкую простынь, вызывая зуд, как анус расслабляется, позволяя дорожкам смазки течь вниз, по яйцам, и капать между разведенных ног. Вызывая зуд. Все тело зудит, будто миллионы скарабеев ползают по нему или рыскают под кожей, и Джисон хотел бы почесаться или прихлопнуть по этим надоедливым жукам, но любое касание — боль. А зуд с болью — адская смесь. Он стискивает зубы, напрягая челюсти, и вдруг воет. Протяжно, громко, после скуля.       Минхо, стараясь не трогать Джисона, да и впринципе не опираясь ни на что — просто наклонившись глубоко, будто кланяется, — приблизился к открывшейся изнемогающей дырочке и коснулся ее только кончиком языка. Сфинктер послушно разошелся под несильным натиском и захватил краями язык, засасывая внутрь. Джисон заскулил часто и высоко, ничуть не гладкий язык, шершавый, но — спасибо — покрытый здоровым слоем слюны ворвался в него внезапно. Приятно. Джисон хочет большего, уже вот-вот просит Минхо поработать им усерднее, засунуть его поглубже, но к коже вокруг ануса прикасаются мягкие влажные губы, и резко становится невозможно жарко. Минхо, теряя равновесие, располагает руки на бедрах Джисона, и тот готов заплакать от того, как мозолистые руки расцарапали кожу. Словно к анусу приложили раскаленный утюг, а по бедрам прошлись наждачкой.       — Уйди! — ревет Джисон, отползая от желанного языка и от нежеланных рта и касаний. Он трясется, чуть не бьется головой о спинку кровати, еще больше распластывается по постели и продолжает бормотать сквозь стоны «уйди, уйди, уйди». Где-то на заднем фоне он слышит извинения Минхо, искренние и расстроенные, но не обращает внимания, пока голова гудит, а в ушах стоит невыносимый писк.       Он слышит громкий хлопок дверью, и внутри чувствует потерю: он хочет позвать Минхо, пригласить его полежать вместе, он хочет поцеловать его и сказать, что все в порядке, он хочет извиниться за свое поведение, хоть извиняться тут, объективно, не за что — ему было неприятно, и он об этом сообщил. Омега внутри воет, как и все предыдущие течки, проведенные в одиночестве и боли. И Джисон задумывается: может, стоит превозмогать эту боль, тем самым радуя свою вторую сущность?       За тяжелыми думами и разными эмоциями Джисон засыпает.       Ему вновь снится сон. Он с парой-тройкой хороших друзей гуляет по родному городу. Они, собравшись в кучку, идут по светлой, залитой солнцем улице, Джисон чувствует, как припекает. Он смотрит на улыбки друзей и пропускает почти всю беседу мимо ушей: как же он по ним скучает. Сон яркий, что в какой-то момент приходится щурить глаза или вовсе их закрывать — то ли действительно от картинки перед глазами, то ли от эмоций внутри себя. В какой-то момент разговоры затихают, и Джисон чувствует, как один из друзей тянет его за рукав. Он открывает глаза, а погода уже пасмурна.       — Джи, мы пришли, — спокойно, утешающе сообщает друг. Другие растворились и пропали.       Джисон поднимает глаза и видит огромное серое здание, где-то потрескавшееся, где-то поросшее плесенью. У тонированных окон темно-коричневые рамы и отражающая поверхность, что увидеть можно только очертания улицы. Джисон слышит голоса, хлопоты, а в нос ударяет запах аптеки или больницы. Пахнет бинтами, кварцеванием и лекарствами. Глаза приковываются ко входу, стараясь разглядеть табличку возле него.       — Где я? — бубнит под нос Джисон, словно вопрос этот не предназначался для друга напротив.       Почти сразу он видит, как к нему несется группа людей: несколько женщин в белых халатах, один мужчина в такой же одежде и Минхо. Они несут что-то, при этом держа руки выше груди, будто это что-то настолько священное и чистое, что они боятся испачкать его или запятнать. Джисон хмурится и ждет, когда до него добегут, но почти сразу понимает: это роддом, это крики новорожденных, а в руках у толпы ребенок в пеленке. Все вокруг замедляется, кажется, Джисон даже дышать перестал, перед глазами бегущие в слоу-мо медики и его Минхо, смотрящий на него взволнованно-радостно, будто вот-вот готовый рассказать о чем-то важном и счастливом. Он сдерживает улыбку, поджимая губы, отчего его скулы сильно выделяются, отбрасывая темные тени, и рот скукожен так, словно он скоро выдохнет со смешком смущения или робости.       Джисон закрывает глаза и делает выдох за него. Он старается успокоить пробившую его тело дрожь и покалывание в интимных местах. Пальцы просят пройтись по телу и запустить короткие импульсы удовольствия, когда мозг пытается переварить новое событие: у него родится ребенок. Честно говоря, он не особо страшился этой вести, да и Минхо мог пользоваться презервативами через раз, по настроению, и только сейчас он осознает, насколько беспечно относился к этому аспекту своей жизни. Дети — это сложно. Дети — это огромная ответственность. Дети непредсказуемы и наивны. Ему стоит подумать еще десять раз перед тем, как раздвинуть ноги перед членом без защиты, а еще лучше подумать, каково это — быть родителем.       Когда Джисон открывает глаза, он оказывается в спальне. Зуд в заднем проходе не прошел, и он борется с желанием почесаться. Как представляет даже не ногти, а просто подушечки пальцев на коже вокруг ануса, так тело пробивает очередная вспышка боли. Ему жарко, хочется окунуться в ледяную ванну с кусочками льда, чтобы привести тело и разум в нормальное состояние, но мозг снова начал плавиться, забирая его в сон.       Он просыпается вновь и вновь, ему кажется, что каждые полчаса, он ворочается во сне, скрипя зубами от неприятных ощущений и задушенных внутри себя чувств.       Ему нужен Минхо. Он выгнал Минхо. Минхо больше не придет. Минхо в тяжелой обиде. Джисон его так обидел. Минхо никогда не придет. Никогда не взглянет на него и даже не дунет в его сторону. Минхо не придет. Не придет. Не придет.       Сквозь сон он ощущает себя то в воде, то на свежем воздухе, но не придает этому никакого значения. В полудреме он приоткрывает глаза и натыкается на голое тело своего парня перед собой, водную гладь и пару островков пены на ней. Минхо испуганно смотрит, словно замерший, на фоне Джисон слышит убаюкивающую мелодию льющейся из душевой лейки воды. И засыпает. Чувствует медленные касания рук по голове и всему телу, которые тут же стирает вода. Он чувствует себя таким мягким и нежным, будто провалившимся в кудрявое облако, и тихое мурчание мелодии низким голосом только сильнее загребает его в объятия и утаскивает в полноценный сон.       Джисон лежит на гладком тонком пледе и смотрит на ясное небо, кое-как размазанные по нему облака быстро рассеиваются. Рядом он чувствует Минхо: его уютный запах, его комфортное тепло и милый напев их любимой песни. Они сплетают руки между собой, переглядываются влюбленно и снова отворачиваются к небу: оно высказывает их чувства лучше. Джисон думает, что их отношения именно такие. Ясные, светлые, а если и появляется облачко, то сразу с их совместными усилиями оно пропадает. Тучам здесь не место.       Он поворачивается к своему парню и разглядывает его профиль. Спускается глазами от прямого носа к плюшевым губам, от губ к кадыку, от кадыка к крепкой груди. Только сейчас понимает, что они оба обнажены, и на Минхо нет даже его любимых носков. Джисон широко улыбается: они распахнуты друг перед другом как книги, они могут без проблем прочитать друг друга и понять, они не закрыты и не боятся получить синяк, порез или ожог. Они доверяют друг другу всецело и не жалеют о своей открытости.       Джисон счастливо переворачивается на бок и закидывает голое бедро на Минхо, а тот сразу его цепляет рукой, поворачиваясь к нему лицом.       — Что такое? — его голос словно мурчание взрослого теплого кота, а маленькая улыбка до боли родная, что Джисон забывает обо всем на свете.       — Люблю тебя, — произносит он и пару раз моргает, любуясь чужой улыбкой.       — И я тебя люблю, — отвечают ему и нежно целуют.       Джисон все еще чувствует жар и неохоту двигаться, но окружающий мир подстегивает его не только на телячьи нежности, но и на действия посерьезнее. Он углубляет поцелуй, начиная в него тяжело дышать, аж пыхтеть, и сильнее прижимается губами, тыкаясь носом в нос Минхо и подключая язык. Минхо неожиданно стонет, стискивает одной рукой его талию, и тут мир словно переворачивается: Джисон с невообразимой силой садится верхом на своего парня, продолжая целоваться и кусаться, а тот ни на что не жалуется, равняясь встающими полутвердыми членами так, чтобы создать какое-никакое трение.       Они оба постанывают в незаканчивающийся поцелуй, извиваются, ласкаясь друг об друга, и совсем забываются.       — Джисон-и, — между поцелуями хрипит Минхо, невесомо укладывая руки на ягодицы своего парня, словно чего-то боясь.       Джисон в ответ с удовольствием мычит, практически не отрываясь от «еды» под собой. Он чувствует, как между их телами выросло напряжение, как стало влажно и скользко там, внизу, и как тело потихоньку становится ватным и легким, будто начиная парить.       — Джисон-и, т-ты… Ты уверен? — со внезапной нерешительностью и смущением спрашивает Минхо, когда Джисон перешел поцелуями на приятно пахнущую шею, кадык и линию челюсти. Он прижимается к коже губами, лижет ее на пробу, солоноватую такую, бархатную, оставляет мокрые следы и рандомно присасывается к одному участку, отчего Минхо стонет сильнее, а руки его безвольно падают на плед.       Джисон ему не отвечает, продолжая целовать тело еще ниже, переходя на обнаженные ключицы и грудь, что то ли от желания, то ли от прохладного ветерка покрылись мурашками. Его вдруг охватывает такое наслаждение и похоть, что он не может остановиться: ему нужно… Нет, он должен пометить всего Минхо, оставить на каждой клеточке свою слюну или свою метку, иначе, он чувствует, внутренняя омега будет еще сильнее метаться в его груди и сильнее колошматить рассудок, что потеряет его. Он понимает, что все это приятный недолгий сон, поэтому позволяет себе делать все что угодно, а еще лучше — исправлять свои ошибки из реальной жизни. Он прикусывает ключицу и спускается к одному из сосков, обхватывая его губами и кружа по границе ареолы кончиком языка, ощущая нежность и гладкость кожи; он внезапно представляет, как бы у него самого разбухла грудь, будь он беременным или только что разродившимся. Как бы и так пухлые сисечки выросли за девять месяцев вынашивания плода под сердцем; как бы ему необходимо было сцеживать молоко, массировать грудь, чтобы не случилось застоев молока или лимфы; как бы он случайно протекал в публичных местах и стыдился этого, а Минхо бы спокойно укрывал его своей верхней одеждой, чтобы скрыть с чужих глаз мокрые пятна на сосках. А дома тот бы не стал обращать на это никакого внимания, чтобы Джисону было комфортно.       Он прикусывает сосок, слушая томные вздохи сверху, и вот-вот хочет перейти к следующему, как его мягко берут за щеки, вынуждая поднять голову и взглянуть на своего парня. Минхо покраснел шеей (хотя, может, это будущие отметины‐автографы Джисона) и ушами, чуть вспотел, его губы припухли и порозовели, но в глазах плещется встревоженность, из-за чего Джисону становится не по себе.       — Проснись… — шепчет голос, но губы у Минхо не шевелятся. — Проснись…       Джисон хмурится, моргает как обычно, но каждое движение глазами дается ему все сложнее и сложнее. Он с трудом пытается удержать глаза открытыми, но вот все вокруг темнеет, образ Минхо пропадает, однако возбуждение остается, хоть и потрепленное слегка странными обстоятельствами. Он еле открывает глаза, видя вокруг темноту и пробивающийся сквозь щелочку не до конца запахнутых штор темно-синий свет. И справа от себя он застает взлохмаченного Минхо, что привстал на одном локте и смотрел на него как на восьмое чудо света.       — Джисон-и? — тихо шепчет он, а когда ловит взгляд своего парня, на опережение начинает оправдываться: — Прости, я пришел, потому что… Я подумал, что, раз у тебя течка, я все равно должен быть рядом, чтобы с тобой ничего не случилось, чтобы ты не забывал поесть и попить. Я помылся три раза, чтобы от меня не так сильно пахло, а во сне ты трясся, я подумал обнять тебя, но просто лег рядом, а потом… Ты начал целовать… Нет, не ты, ты не виноват, просто так получилось. Не нужно было мне отвечать на поцелуй, прости, маленький мой, я могу сейчас же уйти, если тебе хочется или если так будет лучше…       — Минхо-о, — тянет устало Джисон, складывая руки в замок на животе и вглядываясь в потолок, — дай мне минуту.       Минхо слушается, ложась рядом на спину и больше ничего не говоря. Джисон прислушивается к звукам квартиры: тишина внутри, машины, улица, люди снаружи. И прислушивается к самому себе. Головой он хочет соприкоснуться с Минхо, почувствовать его тело, биение его сердца и даже циркуляцию крови в его организме. А тело боится. Боится вновь получить боль, вновь ощутить резкий жар и пар в месте, где встретилась их кожа, вновь забурлить где-то внутри, сводя с ума и доводя до криков.       — Так, давай… — решается Джисон, поворачивая голову к Минхо, когда тот делает то же самое. — Давай… Лежи, я кое-что проверю.       Джисон привстает, садясь напротив Минхо и разглядывая его тело. Он натыкается глазами на стоящий член, что мирно лежит на животе и изредка покачивается, дергаясь. Минхо следит за его взглядом и, поняв, куда он направлен, смущается, пытаясь рукой прикрыть хотя бы немного.       — Прости, просто…       — Помолчи, пожалуйста, — не дав ему договорить, просит Джисон.       Он медленно тянет руку к другой, прикрывающей соблазнительное возбуждение, и чувствует, как хомяки в животе начали бегать по колесу, вызывая странно приятные ощущения. Он невесомо проводит пальцами по костяшкам, ожидая новые муки, но чувствует только легкое покалывание и тепло. Джисон смелеет, а на лице его расцветает улыбка, когда он аккуратно кладет ладонь на руку Минхо и чуть сжимает ее. Он безумно рад, что широкой улыбкой заражает и притихшего Минхо, который в порыве счастья перевернул руку, взяв Джисонову и переплетя с ним пальцы.       Джисон чувствует только тепло и только возбуждение, мелкие разряды тока бегут прямо вниз, к его такому же твердому, как у Минхо, члену и отзываются желанным жаром. Он тихо, шепча, стонет, прикрывая глаза, а Минхо, решив зайти дальше, только касается его плеча другой рукой, как снова — боль. Джисон словно ошпаривается, дергается и вырывает руку, ведя плечом подальше от прикосновения. Он хмурится, глядя на Минхо, а тот и сам удивлен и расстроен не меньше.       — Получается, только руки можно? — спрашивает он, подбираясь и грустно вешая нос.       — Получается… — Джисон задумывается. А потом резко садится на Минхо верхом, и тот в секунду напрягается, взметнув руки вверх, чтобы не касаться своего парня. — Получается, что могу трогать только я, — как победитель, говорит Джисон, расплываясь в хитрой улыбке.       Минхо непонимающе смотрит на обнаженное тело перед собой и старается не заглядываться на места ниже пояса, но так красиво покрасневший член, стоящий по стойке смирно, все ворует его внимание, притягивая к себе. Джисон в это время пристраивается чуть ближе к груди своего любимого, ловит его руки в свои и закидывает за голову. Любое соприкосновение только раззадоривает его, решение проблемы подстегивает наконец начать то, чего они сторонились так долго, и Джисон начинает.       — Не трогать меня, ладно? — Минхо кивает, сглатывая. — Я хочу объездить твое красивое личико, хочу сесть на твой нос… Ах, боже… Я так давно об этом мечтал…       Он словно проваливается в бред. Минхо послушно полностью ложится, чуть выпятив нос кверху, будто приготовив трон для Джисона, и тот, как с пропеллером в одном месте, быстро садится над лицом, опустив руки Минхо вниз, по швам, снова наказав ему ничего не трогать. Джисон смотрит сверху вниз на его лицо, рассматривает бисеринки пота у линии роста волос, приоткрытый рот, что скоро займется делом, и глаза, что за секунду стали острыми и искрящимися возбуждением.       И садится. Минхо сразу же высовывает язык, еле касаясь сфинктера, и бубнит:       — Раздвинь.       То, как грубо это прозвучало, заставляет Джисона захныкать и сразу же выполнить приказ. Он хватается за свои ягодицы и, разведя их в стороны, опускается на мокрый язык и мягкие губы. Его яйца лежат у самих ноздрей, и если бы они были больше, то несомненно перекрывали бы доступ к воздуху. Язык двигается то по краям ануса, то ввинчивается внутрь, и Джисон впервые за течку кричит от наслаждения и удовольствия. Теперь горячие губы не причиняют боль, а только ласкают и доводят до края. Минхо присасывается к текущей дырочке, размазывает скользкую смазку вперемешку со своей слюной, которой, видимо, от голода стало слишком много. Он чавкает и чавкает, а Джисон над ним стонет и стонет, сильнее разводя ягодицы и елозя на чужом лице. Он трется яйцами об острый кончик носа, насаживается на язык и рот, что работает как вакуум, и забывается в экстазе, когда извергает длинными полосами сперму на лоб и волосы Минхо.       Он чувствует пустоту, расслабляет дырочку так, что одного языка не хватает для той самой неги, и Минхо решает войти одним пальцем, чтобы довести Джисона до исступления.       И как только кончик пальца оказывается внутри, Джисона словно начинают драть кошки. Он быстро встает на колени, становясь над Минхо, напрягает задницу и уже почти замахивается, чтобы дать сдачи, ответить болью на боль, но останавливается, лишь зло смотря Минхо в глаза. Тот почти сразу опускает руки и большими глазами смотрит в ответ.       — Я, блять, сказал: не трогать! — раздраженно кричит Джисон и почти сразу получает слова извинения. — Лежи, как бревно, будь хорошим мальчиком…       Он передвигается на коленях ниже, к истекающему предэякулятом члену с набухшим у основания узлом. Член Минхо красивый: в меру длинный, толстый, с большой головкой цвета заваренного цикория, по всей длине пульсирует одна толстая зеленоватая венка, узел набухший и красный, а яйца большие и, чувствует Джисон, полные спермы. Он собирает в ладонь смазку, распределяя по стволу и надрачивая головку. Он видит, как бедра Минхо напрягаются, как тот хочет подмахнуть тазом, чтобы получить больше стимуляции, но держится, потому что Джисон ему сказал. Потому что слово его парня — закон. Минхо лежит ровно, солдатиком, руки у него лежат вдоль туловища и сжаты в кулаки, а губы поджаты, на подбородке появляются загогулины морщин, а головка краснеет пуще прежнего.       Джисону наскучивает ласкать своего парня одной только рукой, поэтому равняется дырочкой над мокрой головкой и тычется ею в отверстие, растирая влагу, смешивая смазки. Он чувствует трение гладкой кожи о такую же гладкую, отчего стонет и откидывает голову назад, насаживаясь на самый кончик. Минхо низко стонет и продолжает пристально наблюдать за развернувшимся на нем действом, а Джисон пробует протолкнуть член дальше и терпит крах. Хоть его дырочка и раслабленная от тумана течки, хоть она излишне смазана, все равно Джисону требуется время, чтобы привыкнуть не то что к длине — к толщине. Он опирается на колени, прыгает на конце члена, трахая себя сам, руками пощипывает свои соски и трет их. В один момент член выскальзывает из дырочки, и, разочарованный и плаксивый, он судорожно ищет рукой член под собой и вновь насаживается на него, проталкивая его уже наполовину. Он звонко стонет, замедляясь и смотря полуприкрытыми глазами на Минхо, что поднял руки и вальяжно устроил их за головой, будто отдыхающий на пляже. Джисон хнычет, не до конца скача на члене, он чувствует, как мышцы сводит и как колени поскрипывают, поэтому держать ровный ритм не может.       Совсем устав, он плюхается задницей на член до самого конца, чуть ли не пропихивая и набухший узел, и Минхо испуганно садится, стараясь не касаться Джисона.       — Ты как? Все хорошо? — интересуется он, рассматривая покрасневший кончик носа напротив и трясущиеся руки, прекратившие терзать чувствительные соски.       Джисон хлюпает носом и закрывает его тыльной стороной ладони, и Минхо рефлекторно хочет загрести его в объятия и не отпускать, погладить спину и макушку и пошлепать легонько по попе, чтобы его любимый не печалился. Но он с ужасом смотрит на свои руки и на тело Джисона, понимая, что сейчас прикосновениями сделает только хуже.       — Джисон-и, маленький мой, — шепчет он, заламывая брови, и тот поднимает на него стеклянные от пелены слез глаза. — Больно? Что такое?       — Я-я… Я тебя так люблю-у-у! — воет Джисон, набрасываясь на Минхо с объятиями, и тот сидит неподвижно, принимая внезапный порыв нежности. Джисон сдвигается ближе к Минхо, прижимаясь своим твердым членом к его торсу, еще сильнее садится на член, что дырочка потихоньку начинает впускать узел внутрь, но она еще не совсем готова к этому. Чтобы сцепка произошла, оба партнера должны доверять друг другу и чувствовать себя комфортно, и тогда дырочка омеги сможет впустить в себя узел размером с теннисный мяч, как и член альфы подготовит ее к вязке.       Они обнимаются некоторое время — точнее, Джисон прижимается всем телом к Минхо, слюнявит его плечо, шмыгает и тихо рыдает, елозя на его бедрах и потираясь своим членом о его живот, а Минхо, оперевшись руками чуть позади себя, принимает все, что ему дают.       — Ах… Ах, Минхо… Я тебя люблю, люблю… — шепчет Джисон, покручивая бедрами восьмерки и круги, чувствуя, как головка внутри и ствол проходятся по стенкам и давят на них, стимулируя простату. Он покусывает шею своего парня и оставляет новые отметины. — Минхо…       — И я тебя люблю, милый мой…       — Я люблю тебя, люблю-люблю-люблю, я так хочу тебя, я так тебя хочу!       — И я, маленький, — отвечает ему Минхо, тяжело выдыхая от приятных ощущений.       — Хочу, чтобы ты меня выебал…       Минхо сразу замирает, непонимающе хмуря брови, и Джисон хнычет высоко, подпрыгивая на члене часто-часто, но на пару сантиметров. Он сжимает член внутри себя и отодвигается, чтобы взглянуть в лицо своего парня.       — Минхо, я так хочу… Выеби меня, пожалуйста!       — Но, — Минхо слегка качает головой из стороны в сторону, вопросительно смотря в ответ, — как? Тебе же будет больно, милый.       — Просто… Просто не трогай меня, — целует он его, обхватывая впалые щеки и зачесывая его волосы назад. — Я буду лежать, как принцесса, а ты надо мной… И твой член… Во мне… Пожалуйста.       Минхо вздыхает и кивает. Джисон тут же подрывается, слезая с члена и ложась рядом на спину, взметает ноги вверх и разводит их широко-широко, поддерживая их под коленками и раскрывая себя сильнее. Минхо смотрит на открытого Джисона и хочет его сожрать. Он сразу подстраивается к дырочке членом, вот-вот хочет положить руки на заднюю часть бедер Джисона, как осекается и тупо смотрит на раскрытую податливую дырочку и свой член в десяти сантиметрах от нее. Джисон цокает и говорит:       — Опирайся руками по обе стороны от моей головы, давай.       Минхо слушается, вставая в своеобразную планку над ним на коленях, и хочет начать тыкаться головкой в дырочку, чтобы попасть в нее и исполнить приказ, озвученный ранее, но Джисон цокает снова и тянется рукой к члену, направляя его.       Пару мгновений — Минхо входит головкой внутрь. Он, трясясь, выдыхает и толкается глубже, а потом отвлекается на обворожительную картинку под ним. Он засматривается на влажное от слюны, соплей и слез лицо Джисона, и тот громко стонет и просит оттрахать его.       Джисону хорошо. Его дырочку таранит огромный член, смазки много, и тело над ним настолько сексуальное и любимое, что он готов растечься лужицей и принимать в себя член, принимать-принимать-принимать. В какой-то момент он снова задумывается о том, что они не используют презерватив, а значит, Минхо может кончить в него, и тогда, может быть, у них появится ребенок. Он представляет, насколько трудно ему будет носить этого ребенка у себя в животе, как сложно будет рожать его, как непросто будет следить за ним и воспитывать в нем хорошего честного человека. Но насколько он будет счастлив. Насколько Минхо будет рад?       Он издает короткие ахи каждый раз, когда узел цепляет края его ануса и шире растягивает дырочку, его невыносимо ведет от звуков хлюпанья смазки, от шлепков мягких яиц об его поджатые, вот-вот готовые к новому выплеску. Минхо, устав опираться на вытянутые руки, сгибает их в локтях, становясь ближе к Джисону. У того рот не закрывается даже во время поцелуев: он водит языком, старается чмокнуть губами, но удовольствие до того безмерное, что он закатывает глаза и действительно лежит, как принцесса, а Минхо приходится корпеть над их удовлетворением. Он вновь и вновь входит в него со шлепком и выходит, измазанный в смазке, а когда выскальзывает из ничего не удерживающей дырочки, с шипением приставляет головку к анусу и трахает с остервенением. Альфа внутри дает о себе знать, и омега Джисона мурчит довольно, все слаще подставляясь.       — Ох-х, блять… — трясется Минхо, когда Джисон в забвении начинает посасывать свои пальцы, и после этих слов он тянет эти же пальцы ко рту Минхо. Тот с удовольствием принимает их, вбирая в рот и облизывая, не прекращая трахать ненасытную текущую дырочку. Джисон стонет и произносит:       — О боже… Боже, я так хочу тебя.       Он закатывает глаза и, высовывая изо рта Минхо пальцы, тянется рукой вниз, к собственному члену. Он дразнит мокрыми пальцами горячую головку и обхватывает ее в кольцо, чуть сжимая и начиная дрочить. Минхо словно по команде ускоряется, вбиваясь в отверстие сильнее.       — Боже, боже, боже! Я так хочу… Кончи в меня, пожалуйста, дай мне своих щенков!..       Джисон кончает себе в руку, выгибая спину и громко выстанывая имя своего парня и жалобное «щенки». Пережив оргазм и продолжая принимать сильные толчки, он открывает глаза и смотрит на Минхо, и тот, увидев, что Джисон снова с ним, выходит и низким голосом говорит:       — На бок.       Джисон незамедлительно слушается, хоть его тело ватное и неконтролируемое. Он поворачивается боком одновременно с Минхо, и тот просовывает одну руку ему под голову, когда сам пристраивается сзади и снова входит. Джисон высоко стонет, почти зарыдав от наслаждения на грани с болью и тянущим чувством внизу живота, а Минхо эгоистично гонится за собственным удовольствием, вбиваясь в дырочку. В момент она расслабляется настолько, что открывается, впуская в себя узел.       Минхо вставляет ему до конца, ввинчиваясь узлом и закупоривая дырочку, начиная кончать внутрь. Он тяжело дышит прямо в затылок Джисону, продолжает короткими движениями трахать его на пульсирующем узле, а затем затихает, забуренный глубоко в него. Вытянутую руку под головой Джисона он не убирает, зато другую держит строго у себя на боку, при этом бедра их соприкасаются, как и он прижат грудью к спине Джисона.       — Ох, черт… — шепчет Джисон, а затем тихонько хихикает. Минхо спрашивает, чего это с ним, на что он отвечает: — Спасибо, что вернулся. Прошлые течки… Были испытанием. Теперь все чувствуется лучше, когда ты рядом.       — Я рядом, милый, — также шепчет Минхо ему на ухо и чмокает за него. — Иногда ты как будто отключался… Как будто был не здесь. Точно все хорошо?       — Ох, это… — Джисон закусывает губу, думая, как все это объяснить, но решает сказать как оно есть: — Мне часто снится что-то связанное с детьми… Сегодня много раз снилось, что у нас появился ребенок…       — Да, я заметил, как ты этого просил…       — Цыц! — Джисон мстительно сжимается на узле, что все еще периодически выплескивает сперму ему в матку, и Минхо шипит. — И я в принципе много во время течки об этом думаю…       — А в обычные дни ты думаешь о детях?       — Ну… — медлит он. — Иногда.       — Я бы хотел с тобой детей.       — Правда? — искренне удивляется Джисон, вслепую, на ощупь отыскивает свободную руку Минхо позади себя и тащит ее к своей груди. Тот напрягается, боясь, что сделает больно, но, кажется, Джисона все устраивает. Он размещает ладонь у своей груди и перебирает своими пальцами его.       — Тебе больше не больно?       — Когда прикасаюсь к тебе, покалывает, но это не больно. Даже приятно… Так… Правда хочешь?       Минхо целует его в волосы и теснее прижимается к нему, шепча гордое «да». Джисон мило улыбается, а в глазах его что-то загорается.       — Но только если тебе комфортно.       — Почему мне должно быть некомфортно? — сразу спрашивает Джисон, дуя щеки.       — Ну… Ты же знаешь. Мой запах. Твоя чувствительность.       — И что? Разве сегодня это стало препятствием для кремпая?!       Минхо смеется, заставляя и Джисона подхватить хохот и не накалять обстановку. И когда смех стихает, Джисон заговаривает:       — Знаешь… Твой запах самый родной, самый вкусный и самый комфортный. Только с тобой я чувствую, что живу с кем-то дорогим и близким, что я всегда в безопасности. Он просто напоминает мне о семье…       — Знаю, любимый.       — А чувствительность… Может, после беременности пройдет?       — Такое бывает?       — Ну гормоны — вещь такая. Непредсказуемая и рандомная. Поэтому, я думаю, все может быть. Даже если я до конца жизни буду таким в течки — с тобой мне будет хорошо.       Он внезапно стонет от чувства наполненности и прикладывает ко вздутому животу их ладони. Член внутри все еще горячий, все еще пульсирующий и все еще выплескивающий порции семени, и Джисон двигается чуть поближе, хотя куда еще?       — Представь, я буду таким…       — Таким красивым, таким пухленьким, таким здоровым… — продолжает за него Минхо, его потрясывает от собственных фантазий. — Я буду ухаживать за тобой, помогать, буду играть с нашей маленькой версией тебя…       — Или тебя…       — Или меня, — в подтверждение кивает он головой и делает короткие толчки в распухшую дырочку.       Джисон вновь возбуждается, а Минхо еще не раз трахает его на узле, взбивая сперму и смазку в густую пену.