Шесть месяцев зимы

А как же не думать? Вот тут я не знаю, прости. У многих выходит — но те телефоны пропали. Но будет весна? Да когда-нибудь, как ни крути, Придет по пути первоцветов, прогалин, проталин. © Аля Кудряшева Мужик в тачке справа не выдерживает, бьет по газам и с ревом, неприличным для малолитражки, разворачивается перед Вадиком через две сплошные. Вадик хочет догнать мужика, вытащить его за шкирку с водительского и проломить тупую черепушку, но он только вздыхает, покрепче вцепившись в руль. Вадик ненавидит ноябрь. Каждый год Вадик обещает себе уйти в привычный трудоголичный транс: набрать заказов, придумать хитровыебанный план, чтобы под дном еще одно дно, что-то взорвать, кого-то убить, постараться не сдохнуть. Вадик хочет сдохнуть, оказаться в лимбе. Застрять в пустыне среди таких же озлобленных братанов в разгрузке, сидящих под звездным куполом посреди ничего и фильтрующих воду по каплям. Покормить комаров, размером с кулак и способных выкосить отряд похлеще гуков, в недрах влажных, громогласных, словно дышащих самой жизнью и смертью джунглей. Брести к дымке миража, перемалывая песок на зубах, или словить лихорадку от мокнущих ран, незаживающих неделями. Телепортироваться из типичного для Питера ноября, сдавливающего свинцовым обручем голову, из тачки, ползущей в слабом течении пробки по мешанине грязи с реагентами, из самого себя — заебанного тридцатипятилетнего наемника. Вадик думает — лучше пустыня или джунгли, думает — это кризис среднего возраста, думает — нет, хуйня какая-то. Вадик хочет телепортироваться куда угодно, лишь бы не думать. Дорога до супермаркета, обычно занимающая пятнадцать минут, растягивается на час. В магазине раздраконенный Вадик идет прямиком в кондитерский отдел, игнорируя свой стандартный набор для завтраков — обезжиренный творог и яйца. В этот раз Вадику нужен особенный торт из детства — кошмар зожника со сладким кремом и розовыми масляными розочками. Этим тортом Вадик балует себя раз в год — на день рождения. Сначала съедает, потом блюет, выплевывая поджелудочную. Панкреатит всегда помогает Вадику в борьбе с преддепрессивным состоянием, стандартно накатывающем в двадцатых числах ноября. Первые подарки прилетают Вадику на кассе: торт идет по скидке, на экран вместе с уведомлением от банка валится смс от кураторши. Вадик открывает сообщение, уже грея жопу в тачке, проглядывает по диагонали вложенный файл — анкету какого-то пацана, читает сопроводительный текст: «Дракон! Ты теперь элитная проститука нянька. Никакого секса, только хардкор. В этот раз не проебись. С ДР!». Вадик, игнорируя занывшее сердце, похороненное под татуировкой, белозубо оскаливается и внимательно вчитывается в файл с самого начала.

***

Пацан — золотой мальчик, Алтан Дагбаев, семнадцать лет, смешной пучок на макушке, наследник бандитской империи, ничего примечательного для кругов, в которых раньше вертелся Вадик, — не доставляет никаких проблем. По утрам Вадик забирает пацана из дома и отвозит в универ, днем подхватывает после учебы и транспортирует обратно в особняк под крыло дедули. Вадик начинает высыпаться, жрать и тренироваться по графику, покупает ортопедический матрас, потому что давно надо, ковер ручной работы, потому что давно хотелось, жадно проглатывает пропущенные в наемническом угаре книги и сериалы, со скуки обновляет охранную систему и заводит твиттер. Иногда Вадик думает — знал бы ты, дружище, что со мной стало, думает — я говорю с мертвецами, думает — нет, хуйня какая-то. Все меняется на вторую неделю декабря. Вадик как обычно спокойно ждет пацана в прогретой тачке, но как только тот усаживается, оживает и заводит полюбившуюся шарманку. — Прыгай ко мне, золотце. Пацан молчит и смотрит в окно. — Где мой кофе? — все равно не сдается Вадик, медленно трогаясь вперед. Пацан продолжает поддерживать тишину и пялиться куда-то за тонированное стекло автомобиля. Вадик подозревает, что пацан постиг дзен и уходит от беседы во Внутреннюю Монголию. С другой стороны, вряд ли он читал Пелевина. — Что, даже меня не поцелуешь? — завершает Вадик утреннюю традицию. — Нет, — впервые отвечает пацан. От неожиданности Вадик на скорости пролетает пост охраны на выезде с территории, быстро тормозит и мигает аварийкой выбежавшим ребятам с автоматами, мол, все в порядке, это я немного попутал. Аккуратно выезжает на улицу и только после этого возвращает все внимание пацану. — Оп-па! Есть контакт, — Вадик строит радостную рожу в зеркало заднего вида. — Поаккуратнее можно? — пацан в ответ с кислой миной игнорирует веселье. — Можно, золотце, конечно, можно! Ты мне — поцелуй, я тебе — весь мир к ногам! — Вы мне не нравитесь, — резюмирует пацан, копаясь в сумке. — Давай-ка на ты, я вроде не настолько старый. — Ты мне не нравишься, — припечатывает Алтан, в первый раз за все время, проведенное вместе, смотря Вадику прямо в глаза. Глаза у Алтана — кровавые, очень красивые. В прошлой жизни Вадику нравилось все, что связано с кровью, неважно играл он или играли им. В этой жизни Вадик смотрит на другое, тем более, что ему есть на что посмотреть. Алтан красивый весь. — Это ненадолго, золотце, — тихо обещает Вадик. Алтан не продолжает разговор, вставляет наушники из которых доносится агрессивно молодежная музыка. Вадик уверен, если бы музыка могла напасть, эта бы попыталась. Он прислушивается: бабки, пушки, наркота. Ну, кто бы сомневался, русский рэп. Все это тоже было жизнью Вадика и осталось в прошлом, похороненном под татуировкой, рядом с сердцем. В этой жизни путь Вадика очень прост: особняк, универ, особняк. А цели у Вадика не было никогда. Так проходит декабрь.

***

В конце января Вадик прикидывает, что они достаточно сдружились с пацаном, и принимает решение разнообразить их маршрут. Маленькое, облюбованное Вадиком стрельбище находится за городом, по соседству с клубом скайдайвинга, что очень его веселит. — В этом-то и соль, золотце! — объясняет Вадик пацану, с любопытством следящему за группой, ответственно пакующей снаряжение. — Видишь ребят в трико? Хочешь, я притащу тебе снайперку, и ты постреляешь по движущимся мишеням? Пацан смотрит на Вадика как на идиота. Вадик думает — я идиот, думает — это напоминает свидание, думает — нет, хуйня какая-то. Но пацан чуть улыбается, и Вадика отпускает. — Короче, смотри, — начинает Вадик, переключаясь на серьезный тон. — Вот эту ногу ставишь сюда и делаешь на нее упор. Колени смягчи, ты должен пружинить, но крепко стоять на своих двоих. Локти держи в статике, но не напрягай, а то почувствуешь отдачу зубами. Вадик напоследок поправляет пацану положение рук и перетекает за спину, внимательно оглядывает стойку. Пацан — молодец, замирает именно так, как сказал Вадик. А еще он не дергается от прикосновений и без страха подставляет спину. Ровно дышит на любое движение Вадика, доверяет ему. Вадик думает — нет, хуйня какая-то. — Меня не привлекают стволы, я больше по холодному оружию, — пацан слегка развернув голову, косится на Вадика. — Это у тебя стволов нормальных не было, — скабрезничает тот. Пацан прыскает, разделяя шутку на двоих, и Вадик отвечает ему довольной улыбкой. — Так, теперь самое важное. Если ты хочешь убить кого-то, стреляй в голову и грудь, — Вадик обходит пацана, смешливо постукивая пальцами правой руки, сложенными пистолетиком, по своему виску. Второй нахально хватает пацана за прохладную ладонь, прикладывает к мерно стучащему сердцу, спрятанному под татуировкой. Алтан морщится. Вадик думает — он что-то знает, думает — кто-то ему рассказал, думает — нет, хуйня какая-то. — А если я захочу не убить, а сделать невыносимо больно? — Алтан, отбирая руку, разворачивается к мишеням, опять подставляет спину. Вадику даже немного лестно. — Ну тогда пали пять раз куда попало, не ошибешься. — Судишь по собственном опыту? — У меня так друг умер, — настроение у Вадика резко пропадает. Сердце, похороненное под татуировкой, начинает ныть. Алтан тихо выдыхает. Машет свободной рукой инструктору, страдающему от безделья неподалеку, отдает ему тренировочный, незаряженный пистолет. А потом возвращает ладонь поверх татуировки, спрятанной под одеждой, поверх ноющего, похороненного под татуировкой сердца. Вадик делает глубокий вдох, и оно оживает.

***

Февраль приносит слухи. В особняке шепчутся, что в бизнес затесались мелкие, но наглые конкуренты. В кругах, в которых раньше вертелся Вадик, обсуждают, что у Дагбаевых проблемы. Параноидальный невротик, заменяющий Вадику внутренний голос, верещит дурниной. Дедуля как воды в рот набрал. Вадик думает — они придут за Алтаном, думает — было бы что серьезное, дедуля бы сказал, думает — нет, хуйня какая-то. Вадик пугается так, что переезжает в особняк и начинает патрулировать коридоры. — Ты вздыхаешь у меня под дверью, — звучит из комнат Алтана, когда Вадик очередной ночью наворачивает круги по особняку. — Зайди уже. Свет в спальне приглушен, Вадик никогда в ней не был. Основное пространство занимает кровать с балдахином, вышитым восточным орнаментом, роспись по стенам змеится узорами, ноги утопают в мягком ковре. Вся комната заставлена цветами, у Вадика от них кружится голова. Алтан валяется на полу, вертит в руках маникюрные ножницы. — Золотце, ножницы так себе, как самозащита, давай я тебе нормальный нож подгоню? — Вадик, скинув обувь, растягивается рядом с Алтаном, сладко потягивается. — Он при всех сказал, что я как девка, — Алтан поворачивает голову к Вадику, дергает себя за прядь, выбившуюся из пучка. — Обрежу их. — Ты не хочешь их заплести? — Заплести? — Да, в косы. Будешь, как Медуза Горгона, обращать людей в камень. Алтан садится, возвышается над Вадиком, медленно распускает пучок. — Я хочу, чтобы это сделал ты. Вадик каменеет еще до того, как позволяет себе прикоснуться к манящим прядям.

***

На кладбище Алтан напрашивается вместе с Вадиком. Вадик думает — он догадался, думает — знакомься, дружище, это золотце, думает — нет, хуйня какая-то. Алтан приносит с собой охапку цветов. Желтые гладиолусы выглядят дико на фоне мартовского кладбища, но Вадику становится как-то спокойнее. Вадик уверен, дружище бы оценил: он чтил мертвецов и любил широкие жесты. Вадик притащил бутылку портвейна. Это тоже понравилось бы хозяину могилы — дань молодости, память о прошлой жизни. Первая пуля свистит мимо, бутылка портвейна разлетается вдребезги, орошает Вадика этой самой памятью. Вадик швыряет вскрикнувшего Алтана в снег, ныряет за пушкой под куртку. Их семеро. И они идут за Вадиком с Алтаном, они идут за Алтаном со стороны леса. Первые четыре мудака оседают там же под соснами в сопровождении одиночных выстрелов. Следующие двое подбираются ближе. Вадик снимает одного за другим — грязно перерезает глотку и вспарывает живот. Седьмой мудак выбивает нож, заставляет сойтись врукопашную. Вадик проскакивает мудаку за спину, ловит в захват. Мудак, падая спиной вперед, заваливает Вадика на себя, бьет коленом в правое подреберье, метит, сука, в печень. Вадик держит его за горло, давит локтем на горло до хруста трахеи. Мудак выбирается из захвата. Алтан что-то кричит, но Вадик не слышит. Вадик не слушает и пропускает свой же нож, скользнувший по левому ребру, под татуировку, к ожившему сердцу. Время замедляет свой бег. Выстрелы оглушают. Алтан стреляет пять раз и добавляет два контрольных — в голову и сердце. Вадик думает — хорошая стойка, молодец, думает — даже рука не вздрогнула, думает — господи, золотце. Алтан отшвыривает пистолет. Вадик приподнимается на локте. Несколько метров вокруг залито кровью. Это тоже дань молодости. Это тоже понравилось бы хозяину могилы. Вадик оглядывается. В отдалении валяются четверо, их он снял первыми. Двое остывают левее, их он оставил со вскрытыми внутренностями. Один лежит по правую руку, его убил Алтан. Больше нет никого. Вадик думает — лимб, думает — пустыня или джунгли, думает — я хочу остаться с Алтаном. Алтан, поскальзываясь на льду, кидается к нему. Косы разлетаются вокруг него, бьют по спине накосницами. Вадик смотрит за его плечо, где мертвый дружище, неотличимый от своей фотографии на памятнике, по-волчьи сморщив нос, машет Вадику с размокшей дороги. Вадик вспоминает ноябрьское сообщение: в этот раз не проебись, Дракон. Вадик смотрит на живого Алтана. Вадик думает — в этот раз я не проебался. И отключается.

***

Вадик приходит в себя в апреле. Апрель угадывается по куску ярко-синего неба, по которому несутся пушистые облака, ничего больше из окна больничной палаты не видно. Вадику, опутанному проводами, для обзора доступно не так-то и много: небо в окне, парочка мониторов и дремлющий в кресле Алтан. Его живое золотце. Вадик думает — галлюцинация, думает — башкой приложился, думает — нет, хуйня какая-то. На Алтане — несвежая толстовка, вместо аккуратных кос — растрепанный пучок, ноги в трениках поджаты под себя, руки сложены на груди. Вадик цепляется взглядом за пальцы, под ногтями у Алтана — темная каемка засохшей крови. Не его, Вадика. Вадик резко выдыхает, жмурится, когда ребра простреливает болью, сжимает зубы, чтобы не разбудить Алтана несдержанным стоном, и дергается, когда тот, все же проснувшись, подходит к койке. — Как ты? — спрашивают они друг друга и морщатся: Вадик от вырвавшего смешка, Алтан за компанию. — Не самое худшее мое пробуждение, золотце, вот, помню, в две тысячи седьмом… — Вадим. — Нормально. Ребра ноют, башка трещит, сушит тоже конкретно так. Золотце, у меня похмелья пострашнее были. С тобой что? — Я хочу оранжерею, — невпопад отвечает Алтан, неловко присаживаясь на край кровати. — Что? Зачем? — Ты будешь убивать людей, я буду удобрять ими цветы. Вадик теряется. Ему хочется отшутиться. Ему хочется сказать — золотце, я обычный наемник, сегодня я здесь, завтра я там. Ему хочется спросить, кем я буду, когда ты начнешь сажать свои цветы? Скольких людей я убью, прежде чем они зацветут? Ему хочется отодвинуться от Алтана. Ему хочется взять его за руку. Ему хочется поступить так, как он привык поступать со всем и всеми в этом мире — перешагнуть, оставить позади. Но Алтан для него больше, чем мир. Вадик думает — я скажу, думает — я не скажу, думает — нет, хуйня какая-то. — Золотце, я обычный… — Вадик, переоценив свои силы, закашливается. — Какой же ты упертый. Ладно, давай так: у меня есть для тебя предложение, — Алтан протягивает Вадику стакан с трубочкой. — Какое? Надеюсь, неприличное? — Вадик шумно всасывает воду, округлив губы. — Ты неисправим, — посмеивается Алтан. — Деловое. — И что ты хочешь от меня, золотце? — Чтобы ты остался со мной.

***

Поздняя весна в этом году балует теплолюбивых петербуржцев. Вадик, заглушив тачку и опустив все окна, терпеливо ждет Алтана у бокового выхода, жадно глотает сладкий воздух на каждом вдохе. Пахнет солнцем, влажным деревом и свежей зеленью, прибитым песком и нагретым камнем, кожей и металлом. Алтаном. Май для Вадика пахнет так, словно жизнь победила смерть. Вадик не может им надышаться. Алтан вышагивает из дома, стремительно приближается к машине, сверкает на солнце всеми своими побрякушками, настолько красивый, что слепит глаза. Вадик по привычке щурится в зеркало, думает — прыгай ко мне, золотце, думает — где мой кофе, думает — что, даже меня не поцелуешь. Сердце Вадика, спрятанное под татуировкой, надежно похороненное под чужим именем, тревожно пропускает удар. Вадик в кои-то веки молчит. Алтан, нервно хлопнув передней дверью, неловко забирается на пассажирское, поддернув брюки и аккуратно устроив подставку с двумя стаканчиками между ними. Вадик думает — нет, хуйня какая-то. — Что случилось? — дергается Вадик, трепетно относящийся к любым переменам. Параноящий невротик, правящий балом в его башке, начинает орать похлеще любой сирены. Алтан привычно закатывает глаза и вздыхает. — Спроси меня. — Что? — Спроси меня то, что спрашивал каждое утро, — Алтан разворачивается к Вадику, сцепляет пальцы друг с другом. Вадик смотрит на побелевшие костяшки, с трудом поднимает взгляд. Вадик думает — это пиздец, думает — я же шутил, думает — нет, хуйня какая-то. — Прыгай ко мне, золотце. — Запрыгнул. — Где мой кофе? — Твоя сладкая бурда — в этом стакане, — Алтан постукивает по крышечке левого. — Мой нормальный кофе — в этом. Вадик отвлекается от стаканов и возвращает внимание на Алтана, у того розовеют скулы. Вадик списал бы это на утренний свет, но нет, он лишь сглаживает все углы: на лице Алтана и между ними. Вадик тяжело сглатывает. — Что, даже меня не… И Алтан, золотой мальчик, ничего примечательного для кругов, в которых раньше вертелся Вадик, намного больше, чем весь мир, кладет ладонь на шрам, на татуировку, на живое сердце и целует Вадика. Алтан целует его. И Вадик больше не думает.