Буран

      По традиции, все идет по пизде. Ну, не может же небо вечно быть голубым, а солнце — незаслоненным грозовыми тучами? По классике жанра, подвох таится практически в любой ситуации, даже если на первый взгляд череда событий кажется гладкой и элементарной. Вот только на военной арене лучше перебдеть, чем недобдеть, чтобы потом не отправиться в бесконечный отпуск с новым инвалидным ярлыком или вовсе не лежать в четырех стенах ящика, слушая наверху плач или похвалу. Впрочем, во втором варианте вряд ли мертвому телу будет хоть какое-нибудь дело до этих ваших «он был хорошим солдатом» или «погиб за страну, значит, не зря».       Перебдеть-то они перебдели: мало того, что смогли незамеченными пробраться на вражескую территорию с таким числом охраны внутри, так еще и, благополучно спиздив нужные данные, успели вовремя дать газу и избавились от хвоста в виде нескольких вооруженных с покрышек до бамперов внедорожников. Косые ублюдки даже не успели всадить и пары пуль (так думалось ранее), как отряд во главе с капитаном увильнул с дороги глубже в лесную чащу.       И все же слову «недобдеть» в данной ситуации тоже есть место быть. Никто не добдел, что дорога обратно будет куда тяжелее и суровее без помощи воздушного транспорта, на котором солдаты быстро добрались из пункта А в пункт Б. Потому что через несколько часов после шарканья по глубокому и пористому снегу масла в огонь плеснул ни с того ни с сего начавшийся буран, который отрезал все возможности благополучно добраться до точки эвакуации.       Транспорт давно оставлен еще на перекрестке между вражеской базой и тайгой, было принято решение забрать нужные данные с флешки и отправиться навстречу временному убежищу на своих двух. По запасному плану именно туда через половину суток должен был прибыть вертолет для дальнейшей эвакуации. Техника барахлила и отказывалась работать, из-за чего Прайс, так и не сумев связаться с подкреплением, откашлялся и под своим командованием направил отряд за собой в импровизированное укрытие, заранее подготовленное за несколько дней.       Херовее всех, как ни странно, чувствовал себя именно МакТавиш, и он не может сказать, почему именно. Ну, конечно, если немного пораскинуть мозгами, догадаться можно было: не щадящая абсолютно никого метель обжигала кожу и легкие, снег, засыпающий белую дорогу, уже пробрался даже в высокие берцы, а день, казалось бы, вот только начавшийся, уже уступает место сумеркам. Однако помимо грозной и поднимающейся вьюги у Соупа была еще одна небольшая проблема, которую нельзя было объяснить взбунтовавшейся погодой.       Пуля в простреленном бедре, чудом не задевшая артерию.       Чудом было и то, что Джону посчастливилось оказаться вне внимания капитана и лейтенанта, которые, скорее всего, были озадачены мешающим бураном, затруднившем движение в несколько раз. Соупу каждый раз приходится натягивать табло стоицизма и выдержки, когда Гоуст или Прайс оборачиваются назад, проверяя численность отряда и общее состояние солдат. В такие моменты Джон даже хромать перестает: обостренное чувство гордости не даст ему вот так вот опозориться перед начальством, подставив своим страдальческим положением всю группу. Если из-за него начнут делать привалы, Соуп себе этого никогда не простит, каждая минута в поднимающуюся вьюгу была на вес необходимого патрона.       Наспех перевязанная Джоном рана успокоилась только через час, видимо, холод послужил неплохой анестезией для израненного сосуда. Кровь запеклась в районе паха и внутренней стороны бедра, отчего Джонни морщился каждый раз, когда ощущал неприятную липкость. Благо, что быстро падающие хлопья снега за считанные минуты сметали за ним кровавые отметины, по которым враг вычислил бы местоположение группы.       Да и свои не узнали бы, что дела у Джона не очень-то на самом деле.       Как избавиться от проклятого холода, когда он забирается в самые кости и намертво застывает там, отказываясь отпускать? В армии первым делом скажут: побольше жри и набивай желудок, следи за дыханием, делай массажи рук, двигайся и не паникуй, если ситуация действительно становится хуевой. До паники Джону было далеко, но начинающие леденеть конечности были по этому поводу другого мнения, отказываясь работать в полную силу. Соуп думает, что надо было припрятать с собой текилы или, на худой конец, спирта, чтобы согреться хотя бы изнутри.       Из пелены сумбурных мыслей МакТавиша вырывает фигура Гоуста, в грудь которого Джон почти-что врезался шлемом на своей голове. Видимо, лейтенант сбавил шаг и решил дождаться сержанта, который еле плелся позади отряда и шатался в разные стороны от сильных порывов ветра.       Джон выпрямляет плечи и устремляет глаза выше, стараясь игнорировать острые песчинки льда и снега, свистящие в вечернем воздухе перед лицом. Он тут же ощущает на себе пристальный и изучающий взгляд Гоуста, который сканировал состояние МакТавиша и вынуждал нервничать от такого близкого контакта и корпусом, и… стальными глазами.       — Да в норме я, в норме, — громко говорит на выдохе и старается перекричать гул, выпуская клуб пара, который тут же сносит ветром, — живее всех живых, элти, ты ж знаешь.       Как понял Джон — нихуя эти заверения с Гоустом не катят, как жопой ни крути, какие слова не говори. Пора бы привыкнуть к этому за годы совместной службы, МакТавиш. Он прочитает насквозь, заметит намек на ложь и сразу распознает ее своими детекторами-глазами и, если не повезет — вмажет кулаком или острой фразой, а если повезет — подставит плечо помощи.       Джону повезло.       Соуп позволяет себе опереться о его бок, несмотря на секундные колебания отказаться от желанной помощи и показать, что он еще ого-го и второе дыхание тоже не за горами. Но слабое ощущение чужого тепла, которое просачивалось в собственную кожу сквозь утепленное обмундирование на Гоусте, немного поубавило пыл сержанта. Было приятно прижиматься к нему вот так и чувствовать зарождающуюся под ребрами привязанность. Он тут же подавляет дурное чувство, осознавая, что Гоуст делает это потому, что Соуп является членом команды, который нуждается в помощи, а не потому, что он…       Он… кто? Почему мысль запнулась, когда ты вновь натыкаешься на хладнокровие Саймона, Джон? Чувствам не место на войне.       — Все поле вспахал? — Джон сначала не выкупает, думая, что ему померещилось из-за свиста проклятого ветра, — пыхтишь, как трактор, — теперь выкупает.       Соуп выдохся, и очень сильно. Тяжелая дорога преодолена только наполовину, если не меньше, а порывы ветра с ледяным колющим снегом успокаиваться отнюдь не собираются, только набирая обороты. У него почти не осталось сил, но Соуп, словно упертый баран, игнорирует холод и истощение.       И игнорирует не он один: это старается делать каждый из солдат, кто-то с большим успехом благодаря опыту работы, кто-то с меньшим. От внимательного взгляда МакТавиша не уходит и тот факт, что даже Гоуст, способный держаться в любых условиях, тоже пытается игнорировать слабую дрожь в теле, которую не видно глазом, но чувствуется при соприкосновении.       Они вдвоем перебирают массивными берцами в самом конце отряда, топча сугробы, и Соуп тайно наслаждается каждой секундой теплого контакта с крупным телом рядом с собой, уповая на то, что Гоуст до талого, пока они не доковыляют к убежищу, будет держать его за плечо и прижиматься бедром к бедру.       К бедру, которое ужасно ныло от чужого давления. Но Джон проглатывает эту приятную пытку.       Через полчаса ситуация не просто изменилась, а заметно ухудшилась. Опять же, для Джона. Он старается контролировать спертое дыхание, не обращать внимание на ледяной воздух, протыкающий легкие насквозь, и, самое главное, не забывает не хромать.       — Гоуст! У вас все в порядке? — В начале отряда раздается громкий и хрипловатый голос капитана, который старался перекричать вьюгу. Гоуст поднимает на него темные глаза, ресницы вокруг которых уже успели слипнуться от вращающегося вокруг снега. Ему приходится остановиться и подставить свое плечо под сержанта, чтобы тот смог опереться на него.       В своем с каждой минутой ухудшающемся состоянии Джон успевает разобрать тактические жесты лейтенанта, который объясняет Прайсу на пальцах невозможность Соупа идти в таком темпе и запрашивает у капитана разрешение на привал. МакТавиш даже взбодриться резко успел.       — Какой, к чертям, привал? Я могу идти, — Гоуст даже не слушает Соупа и, когда видит одобрительный кивок Прайса, выдыхает пар и разворачивается к сержанту лицом, слегка опуская глаза. В них Джон как будто увидел намек на отцовскую строгость и запрет выебываться в таком состоянии.       — Быть сильным — это уметь принимать помощь, Соуп.       Ой, чья бы корова мычала, Саймон Райли.       Джон на такой комментарий только фыркает, спорить у него нет ни сил, ни желания.       Они заметно сбавили темп, начиная отставать от основной группы, которая удалялась глубже в буран. Прайс не стал оборачиваться, доверяя Гоусту и МакТавишу целиком и полностью и сконцентрировавшись на дальнейшей дороге до убежища. Было обговорено, что если эти двое не прибудут вовремя, то придется выдвигаться на поиски или прочесывать территорию с вертушки. Сейчас капитан остановиться на привал просто-напросто не мог, как бы сильно он не беспокоился о сержанте.       И это стало его фатальной ошибкой.       Потому что не прошло и получаса, как метель усилилась и снизила видимость в белоснежном поле, по которому двое солдат, оперевшись друг на друга и проваливаясь в сугробах по колено, таранили снег и пытались закрыть участки кожи от пронизывающего насквозь ветра. Кружащаяся повсюду вьюга жгла нос, щеки, глаза и губы, которые Соуп время от времени закусывал, терпя боль и усталость.       — У нас плохие новости, Джонни.       Джон остановился, последовав примеру лейтенанта, и непонимающе уставился в прорези глаз, которые, казалось, впитывали в себя весь холод и мерзлоту метели, смешиваясь с ней в единое целое. В этих черных, как смола, зрачках, Соуп увидел намек на тревогу.       — Мы заблудились.       Блестяще.       Джонни выдерживает напряженный взгляд Гоуста, в котором отчетливо помимо растерянности и усталости закрадывалось неслабое беспокойство. И Соуп кусает себя за внутреннюю сторону щеки, прекрасно осознавая, что это беспокойство направлено исключительно в его сторону. А он не хочет, чтобы кто-то переживал о нем. Особенно Гоуст. Особенно человек, который, как думал Соуп, просто-напросто не умеет беспокоиться.       — И вот, мы наконец-то остались с тобой вдвоем, элти, я очень…       — Заткнись и двигай ногами, Джонни, — лейтенант перебивает его больной юмор, которым сержант хотел хоть как-то разбавить сложную ситуацию.       Они прошли еще несколько километров, и Джон уже сбился со счета своих глупых шуток и комментариев. Ему кажется, что у него уже леденеет мозг, тупея с каждым преодоленным через холод и усталость шагом. Поэтому лучшим решением для Джона становится молчание, чтобы поберечь силы и кислород.       — Нельзя останавливаться, Джонни, нам надо идти, — в запыхавшемся голосе Гоуста слышится что-то отдаленное, похожее на поддержку. Потому что он замечает, что с каждым шагом Соуп замедляется и вваливается ему на плечо, крупно вздрагивая от сильных порывов ветра. Уже окончательно стемнело, и МакТавиш едва может различить пейзажи перед собой. Если, конечно, огромные снежные поля, простирающиеся гектарами вокруг, можно назвать пейзажами.       Он буквально выдавливает из себя последние силы, кряхтит, со свистом вдыхает ледяной воздух, почти валится с ног, опираясь на мускулистое плечо рядом. И не может поверить, что Гоуст дрожит тоже. Дрожит без остановки, пытаясь согреться и сохранить остаточное тепло, которое ускользало невыносимо быстро.       — Я хочу спать, элти, — это был первый звоночек о том, что у него начинается обморожение. Но Джонни тяжело мыслить здраво, поэтому он ляпает эту фразу, словно маленький ребенок, который не хочет вставать рано утром под возгласы родителей.       И эта фраза Гоуста ужасно пугает.       — Нет. Нельзя, Джонни, — Соуп может поклясться своим могавком, что голос лейтенанта дрогнул, — ты погибнешь.       По мере того, как они пытались добраться до укрытия, мысли Соупа, леденея с каждой минутой, метались в разные стороны, хаотично цепляясь то за Гоуста, то за Прайса, то за… Как там капитан, и правда? Смогли ли они дойти до временного убежища и отправились ли на поиски двух придурков, заблудившихся в пургу? Несмотря на плачевные обстоятельства, радовало одно: их белая с Гоустом униформа точно не привлечет ненужного внимания в виде тех же вражеских солдат, от которых они избавились на хвосте, или… блять. Или волков.       Соуп отказывается отдаваться в объятья пленительного сна, ведь тогда он просто замерзнет насмерть, и даже лейтенант не сможет его оттащить на своих плечах. Во-первых, потому что кругом снег, мгла и жуткий ветер, а, во-вторых… Гоуст, как и Джон, истощен тоже. И МакТавиш не может не винить себя, чувствуя под боком чужую дрожь, слыша хриплое дыхание, видя трепещущие от ветра ресницы, покрывающиеся инеем. Тяжелое снаряжение только усугубляло положение солдат, а метель, когда солнце окончательно село, с новыми силами наносила удары за ударом, проникая в кости.       В какой-то момент сержант не выдерживает, отчего его одолевает легкая паника: ноги подкашиваются, и он проваливается в снег по бедра, стискивая зубы и шипя. Тьма кругом и собачий холод накатывали волнами, заставляя сердце быстрее качать кровь.       — Давай, солнце, надо идти, — Гоуст подхватывает его за плечи, игнорируя сильную усталость и ужасный холод, помогает Соупу встать на ноги, отряхивает крупные хлопья снега с его тела и снова взваливает на свой бок, — я с тобой, все в порядке, Джонни.       Соуп на мгновение замирает в этих сильных руках, не ожидая услышать столько нежности и тревоги в хрипловатом голосе, и встает по наитию на ноги, слегка раскачиваясь под потоками ветра.       И тут же снова валится на колени.       — Мне жаль, элти, я не могу, — холод сковывает его губы, и он прикладывает усилия, чтобы зашевелить ими. Соуп сбрасывает с себя снаряжение, чтобы хотя бы немного облегчить свой вес, его начинает трясти от ледяного воздуха и холодного снега, прожигающего сквозь ткань обмундирования. Он обнимает себя дрожащими руками, старается разогнать кровь в твердеющих конечностях и пытается…       …не провалиться в сон.       — Не спи, МакТавиш! — Гоуст падает на колени вместе с ним, отбрасывая попытки поднять истощенного Соупа на ноги, — у тебя минута на отдых, сержант, и мы двигаемся дальше.       Джонни горько смеется, в его голову закрадывается ужасающая мысль о том, что кто-то из них сегодня может не добраться до своих живым. Он трясет головой, пытаясь избавиться от этих навязчивых образов, но приходит к заключению, что если Гоуст продолжит нянчиться с ним, то… Тоже замерзнет насмерть в этой снежной глуши. У лейтенанта еще есть силы, и ему нужно идти дальше, искать укрытие, не оставаться рядом, тратя драгоценные минуты и тепло, которого почти не осталось.       Чем дольше Джон находится в полулежачем положении, тем быстрее под толстый слой стойкости Гоуста пробирается отчаяние, ярко пылающее в его темных глазах. Он не отходит от сержанта ни на дюйм, пытается связаться по рации с отрядом, проверяет состояние Соупа каждые полминуты и яро ощущает чувство беспомощности, которое пробирается ему за шиворот.       — Не закрывай глаза. Джонни! — Гоуст тормошит его за плечи, параллельно не оставляя попыток достучаться до Прайса через рацию, в которой были слышны лишь помехи из-за суровой погоды. Он и сам чувствует сонливость и адское истощение, но отбрасывает их в сторону, сосредоточившись исключительно на сержанте и спасении его жизни.       Буран вокруг окутывал военных леденящим самое нутро и завывающим ветром, отбрасывая все возможные пути к выходу из ужасной ситуации. Они отрезаны от цивилизации на десятки километров, находясь лицом к лицу с жестокостью природы, которая медленно загребала их в свои снежные лапы. Пока один из солдат цеплялся за жизнь, другой пытался справиться с адреналином и придумать хотя бы что-нибудь, что помогло бы им выбраться из этой липкой паутины.       — Уходи, Гоуст, — Джонни кажется, что он перестает чувствовать не только пальцы ног, но и ступни целиком, и это ощущение крадется выше по его икрам, — найди наших, уходи.       — Нет, нет, — лейтенант отрицательно качает головой и берет руки Джона в свои, массируя их, — не говори так, Джонни.       Соуп мысленно хмыкает, потому что мышцы на лице уже отказываются подчиняться его командам. Боже, это все похоже на сюжет какой-то большой драмы, где главные герои попадают в смертельную ситуацию, и один из них погибает, слушая крики отчаяния своего спутника.       Вот только Джонни вряд ли был каким-то героем подобных историй. А Гоуст уж тем более — его спутником.       — Иначе ты сдохнешь вместе со мной, элти, — его голос так сильно дрожит, что Джонни не узнает свой тон сквозь стучащие друг о друга зубы. Он чувствует, как руки Гоуста крепче сжимают его собственные сквозь перчатки, и Соуп бы рыдал от счастья, радуясь такому трепетному контакту, будь он… в другой ситуации. В этой ситуации ему хочется просто перестать чувствовать гребаную мерзлоту, сковывающую и тело, и разум.       Гоуст судорожно старается сообразить, что делать в их с Джоном положении, вспоминает лекции на учебе, инструктажи в армии, рассказы военных, и чем глубже зарывается в собственные знания и опыт, тем отчетливее понимает, что Соуп чертовски прав. МакТавиш, в свою очередь, не упускает из виду коренным образом изменившееся состояние лейтенанта, подмечая дрожащие то ли от холода, то ли от настигающей паники плечи, руки, пальцы, дерганные движения корпуса, мечущиеся темные глаза. От былого хладнокровия не осталось и следа.       Джонни не знал, что именно он являлся единственной острой уязвимостью Саймона Райли. И это внезапное открытие ослепило его, поразило всю его суть.       — Саймон, — его холодный разум теперь работает на пределе возможностей, и Джонни решает признаться. Он думает, что это подтолкнет Гоуста оставить его. Пусть Соупа припорошит снегом, пусть он позорно помрет не от пули или взрыва, а от обморожения, но зато будет знать, что его лейтенант жив, что он добрался до своих, до базы, что его ледяное сердце все еще будет биться даже после исчезновения одного из солдат. — Я ранен, Саймон. Уходи.       Глаза Гоуста расширяются от неверия, и он почти вплотную прижимается к Джону, пока его дрожащие пальцы начинают бродить по форме и пытаться найти изувеченную плоть.       — Как долго ты молчал, придурок? — Гоуст не дожидается ответа от вялого сержанта, тут же нащупав перевязку на бедре сквозь штаны обмундирования. Он без лишних слов и церемоний поддевает тактические ремни и, игнорируя холодные порывы ветра и мрак, старается приспустить ткань одежды, чтобы вглядеться в рану и оценить масштабы ущерба лично. В движениях лейтенанта было что-то яростное, собственническое и отчаянное. Он боялся того, что мог увидеть.       Джонни даже смутиться успел. Наверное, он просто уже слетает с катушек.       — Воу-воу, полегче, элти, — Соуп не сопротивляется, отдаваясь сильным и властным рукам, — сначала на свидание приглашают, а потом уже в постель. А вдруг я не готов, а?       Он снова ляпнул, даже не подумав. Но яро оправдывает это предпоследней стадией обморожения.       Лейтенант секунду смотрит на кровавое месиво под одеждой и после комментария Соупа резко дергает головой, впиваясь в него нечитаемым взглядом. Светлые брови Гоуста были сведены к переносице, сверкающие во мраке глаза расширены в отчаянии. В них стояли непролитые слезы.       Джонни забывает, как дышать.       К горлу Соупа поднимается липкий ком, и он сглатывает, отрывисто выдыхая через нос. В глотке поселились невысказанные слова. Его будто ударили под ребра и вышибли весь воздух. Он винит себя за этот гребаный тупой комментарий про свидание, винит себя за то, что слишком слаб, винит себя за то, что… именно он стал причиной слез у того, кто никогда не плачет.       Неужели я так плохо выгляжу, что ты позволяешь себе расклеиваться, Саймон…?       — Ухо…       — Заткни рот, Джонни!       И Джонни затыкает.       Он больше не находит в себе сил язвительно ответить или снова прикрыться отбитой шуткой, не после того, что увидел в отчаянном взгляде лейтенанта. Соуп не сопротивляется, когда Гоуст кладет подрагивающие руки на его колени и раздвигает их, устраиваясь между бедрами, Соуп ничего не говорит, когда Гоуст осторожно трогает его проткнутое пулей бедро, проходясь пальцами по пропитанной черно-алой кровью неуклюжей перевязке, Соуп и глаза теперь поднять не может, чтобы встретиться с Гоустом взглядом, потому что боится. Если даже нервы лейтенанта начинают давать заднюю, значит, Джон действительно выглядит хуево.       — Тебе повезло, что пуля временно остановила кровотечение, Джонни, — а еще МакТавишу очень повезет, если в его крови не окажется какой-нибудь инфекции от грязных манипуляций при перевязке, если она там уже не оказалась.       Джон морщится, когда новый порыв холодного ветра проходится прямо по его оголенной раненой коже, поэтому Гоуст, увидев явный дискомфорт, помогает Соупу натянуть ткань одежды обратно, которая неприятно царапала плоть и запекшуюся кровь.       Они сидят так несколько минут, пытаются найти успокоение в тактильности друг с другом и откопать луч надежды на возвращение к своим. Пока Гоуст крепко держит обмякшее тело Джона в руках, он думает, что Прайс наверняка выдвинулся на поиски. Даже несмотря на гребаную метель капитан бы не бросил их замерзать в сугробах, Гоуст уверен в этом так же, как и в том, что Джонни справится. Он обязательно справится, надо просто потерпеть.       — Не смей, блять, закрывать глаза, Джонни, — голос Гоуста дрожит от холода и надвигающегося страха, он вздергивает Соупа за плечи, заставляя смотреть себе в глаза, — Это приказ, МакТавиш.       Но Джон, кажется, теперь слышит солдата сквозь густой туман, его барабанные перепонки закладывает из-за сильного ветра, глаза начинают слезиться от колючих белых пушинок, а пальцы, которыми он держит Гоуста за куртку, — ослаблять хватку. Он будто тонет, хватаясь за лейтенанта, как за единственную опору, которая держала его на плаву и не позволяла опуститься в воду с головой.       — Нет, не смей, Джонни, — Гоуст касается пальцами в перчатках щек сержанта, слегка похлопывая по ним в попытке растормошить поникшее тело, — не смей оставлять меня одного, Джонни!       Он правда хочет что-то сказать в ответ, он правда хочет утешить Гоуста и сказать ему, что все в конечном итоге будет хорошо. Обязательно все будет хорошо, каким бы не был финал этой истории.       Но его тело твердеет в чужих объятиях, переставая дрожать и стучать зубами. Джон несколько секунд держит зрительный контакт, пока веки, налившиеся свинцом, не поддаются давлению и не закрываются, отдаваясь сладкому ощущению темноты и мнимому умиротворению.       Джон слышит наверху панический голос и чувствует себя предателем, оставляя Гоуста одного наедине с морозом, черной ночью и вьюгой. Перед глазами Джонни начинают мелькать яркие вспышки-картинки, когда он находится на грани истощенного и туманного сознания, его ресницы вздрагивают, а мышцы непроизвольно дергаются, пытаясь согреть организм остатками тепла.       — Пожалуйста, Джонни. Не уходи, не смей вот так уходить!       Соуп мысленно перемещается в локацию с вертолетом, где и началась эта гребаная миссия, которая должна была закончиться так же быстро и легко, как и начаться. Боже, даже в вертушке было до одури холодно, и Джонни хмурится сквозь болезненное видение, снова ощущая этот жгучий озноб, который и в отключенном сознании никак не отпускает его окоченелое тело.       — Я же не смогу без тебя, придурок!       Они сидят в вертолете, прижавшись друг к другу на сидениях, словно голуби на жердочках, которые любят кучковаться под крышами. Прайс, Газ, Роуч, Гоуст, Соуп и несколько других солдат плотно примкнули друг к другу плечом к плечу, бедром к бедру, ища тепло в телах товарищей, и МакТавиш ухмыляется самому себе, когда понимает, какое коронное место он занял — между капитаном и Саймоном. С лица Соупа не спадало удивление вплоть до снижения вертолета, ведь Гоуст, который, казалось бы, брезгует всей этой тактильностью и лишним вниманием, сам присоединился к остальным, втиснувшись между солдатами и нахохлившись, как какой-нибудь зверек во время спячки. Да, холод не щадит никого и, оказывается, неплохо так сближает.       — Прошу, потерпи, только не бросай меня, — он сдается, начиная умолять.       А когда все по очереди начинают чихать, обмениваясь бациллами, Джонни еле сдерживает в себе хохот, стараясь держать за зубами свой острый язык. И тут Гоуст снова не остается в стороне.       — Это что сейчас было?       С вопросом Прайса все молча соглашаются и устремляют головы на Саймона, который насупился еще сильнее, скрещивая руки на груди и скрывая под маской какую-то странную эмоцию, которую Соуп пока не может распознать.       Они впервые услышали, как Гоуст чихает. Соуп молча сопоставляет это робкое «пчхи» с громким ревом кэпа, от которого нужно уходить за километр, пока он набирает кислород в легкие, сопоставляет с собой, ведь сам тоже не может держать чих в себе, сопоставляет с остальными. И начинает лыбиться, как дурень.       — Элти, даже котята чихают громче и суровее, чем ты, — МакТавиш пихает Гоуста в бок локтем и пытается подавить в себе странное чувство трепета и нежности. В его голове совсем не состыковывались грозная фигура лейтенанта и этот… тихий звук, который он, оказывается, может из себя выдавить.       — Блять, Джонни… Пожалуйста, ты мне нужен.       Сквозь пелену чувств и мыслей Джонни перемещается между воспоминаниями, останавливаясь на одном из последних, когда они с кэпом и лейтенантом пробрались во вражеское здание, чтобы найти нелегально проданное оружие. Ублюдки оказались теми еще хитрецами, зная, что склад с вооружением будут искать. Поэтому зашифровали на ноутбуке координаты амбара под математическую задачу, уповая на тупость солдат в рядах армии. Тогда даже Прайс разочарованно развел руками.       И что вы думаете?       Гоуст прорешал тригонометрическое уравнение меньше чем за десяток минут и назвал два ответа под иксом-один и под иксом-два. Эти числа и были координатами нужной точки: широта и долгота. Сказать, что Джонни был в ахуе — это ничего не сказать. Он наблюдал за лейтенантом, который, как прилежный школьник, сидел за столом, впопыхах чертил окружность и наяривал формулы. Соуп не мог поверить, что Гоуст действительно разбирается в чем-то подобном. Еще и время поджимало, а он все равно взял и решил без ошибок и справочников.       В тот момент Соуп убедился в том, что ум куда сексуальнее тела. Хотя у Гоуста что того, что другого хоть отбавляй.       Он снова переносится в другое воспоминание, но теперь Соуп видит до боли знакомый вид перед собой. Он сидит вместе с Гоустом в столовой, за окном цветут деревья и трава, а неподалеку стоит Прайс, затягиваясь сигарой. Настолько умиротворенная и спокойная картинка вызывает у Джонни тревогу и странный эмоциональный фон, как будто что-то должно случиться. Что-то неприятное, пугающее, плохое.       — Ты должен проснуться, Джонни.       Соуп с трудом проглатывает недожеваный кусок мяса и поднимает взгляд на Гоуста напротив. Глаза, скрытые под балаклавой, беспокойно впивались в его собственные стальными иголками.       — Прости, элти? — МакТавиш пытается отшутиться, но не находит нужных слов. Ему как-то дурно и душно.       — Ты нужен мне, Джонни. Проснись.       В окно, с треском открывшееся вовнутрь столовой, вваливается холодный ветер со снегом, кружась вокруг Гоуста и Соупа в неизвестном танце. День резко сменяется ночью, и Джонни понимает, что задыхается. Он теряет зрение и может только чувствовать, как чужие голые руки сжимают, гладят, массируют его собственные, чувствовать, как на его костяшки опускается тяжелое и горячее дыхание, как будто кто-то пытается согреть его, чувствовать, как по его лицу катится теплая влага, прожигая кожу синих щек, носа, подбородка. Но Джонни не плачет, он уверен, что это влага капает откуда-то сверху, словно кто-то нависает над ним, рыдая и стараясь спасти. Соуп не понимает, от чего его надо спасать.       Он слышит знакомый голос, пропитанный отчаянной мольбой, который медленно переходит на шепот, а затем снова срывается на полукрик, тут же приглушенный бураном.       Голос зовет его. Почему-то Джонни кажется, что он стоит с обратной стороны рая, в аду, а кто-то с упертостью и отчаянием тянет его обратно на землю и не желает отпускать. И когда этому некто удается потянуть Соупа, тот падает.       Джон просыпается с рваным вздохом, чувствуя защемление где-то в районе сердца. Он промаргивается, пытается сфокусировать взгляд сквозь слипшиеся ресницы и не совсем понимает, где он.       — …и я когда их нашел, то подумал, что это конец. Не успели.       Спустя несколько секунд Джонни отчетливо осознает, что тычется носом в чью-то голую грудь. Не женскую, конечно, но это не мешает его сердцу пропустить несколько ударов. Соуп задается вопросом, а с кем, он, собственно, сейчас разделяет постель и не сдох ли он все-таки там, в снегу. Может быть, это просто плод его больного воображения.       — Я говорил тебе, кэп, что нужно было остановиться и подождать Соупа. Чуть не похерили обоих.       Голос Газа эхом раздавался в ушах Джона, который медленно начал осознавать, что это свои. Скорее всего, сейчас он лежит в том самом временном убежище, куда Прайс с отрядом направлялся изначально. Он пытается пошевелить конечностями, но у него не получается: кто-то крепко держит его в своих объятиях и не выпускает.       — Пусть отоспятся. Разбудим, когда прилетит Николай.       У Джонни чуть ли не волосы встают дыбом, когда он осознает, с кем он лежит под слоями одеял и пледов на импровизированной койке. Его уши краснеют, а пальцы неосознанно дергаются. Он заливается свинцом еще сильнее, когда понимает, что не чувствует на себе одежду и что его торс тоже оголен. Конечно, когда их нашли, то после того, как притащили сюда, раздели почти полностью и уложили вместе, чтобы был контакт кожа к коже. Так намного быстрее и легче согреться, а с промокшей холодной одеждой это было бы проблематично. Джона радует тот факт, что он больше не чувствует ноющей боли в бедре и стягивающей кожу крови. Видимо, рану успели перевязать и, возможно, даже вкололи обезбол.       Соуп мысленно спрашивает себя, а спит ли сейчас Гоуст или тоже только притворяется таковым.       — Когда проснутся, я обоим наваляю по задницам, — Прайс кряхтит в кулак, и по звуку затяжки Соуп понимает, что тот курит, — придурошные, весь отряд перепугали.       Мы и сами перепугались, кэп.       Джонни все же хочет слегка подняться и вставить свои пять копеек в тихую беседу сослуживцев, но тут же чувствует теплую ладонь на своей макушке, которая вынуждает его опуститься обратно и зарыться под плед ближе к горячему телу.       — Тш, — Гоуст вяло шепчет прямо на ухо, — не знаю, как ты, Джонни, но я хочу сохранить свою задницу целой.       Все-таки тоже притворяется, зараза.