Обретение доверия

Киллуа лежал и смотрел в потолок. Белый, нудный, однотонный, неинтересный, скучный потолок. Скучный. Киллуа было скучно, наверное, впервые за полгода после побега из семьи. Они с Гоном прибывали на Китовом острове уже две недели, и за это время Киллуа познакомился со всеми частями жизни своего единственного друга. Все же, на этом острове Гон родился и жил до полных двенадцати лет. Киллуа мог почувствовать, что так оно и было: вот там на небольшом рынке Гон помогал продавать рыбу с пяти лет, там на озере он словил Хозяина Вод в двенадцать, а здесь, на этой кровати, он спал каждую ночь с самого младенчества. Все было будто пропитано Гоном, либо же воображение Киллуа подстраивалось под амплитуду ярких эмоциональных рассказов, которыми Гон делился с завидной регулярностью. Гон. Киллуа перевел взгляд ниже и сфокусировался на макушке, покоящейся на его груди. Гон самым обычным и от того наглым способом посмел на нем заснуть, даже не предупредив об этом. Пару часов назад он просто свалился на Киллуа, обнял его, и пустил слюни. И Киллуа в некоторой степени жалел свое пошатнувшееся чувство достоинства из-за усталости, не давшей скинуть обнаглевшее, тяжелое, горячее, как раскаленный уголь, тело своего дурацкого друга. Перед этим они не спали целую ночь и охотились на медведей, а утром, по приходу, их застала тетя Мито, и с угрюмым выражением лица послала спать. Видимо, Киллуа так сильно хотел спать, что действительно заснул. Безмятежно, с чужим весом на себе. Его не сильно это тревожило: Иллуми был не прав, Киллуа точно мог иметь друзей и мог им доверять настолько, чтобы опустить бдительность и оставить их в пределах досягаемости во время беспамятства. Хоть и предел досягаемости оказался чрезвычайно досягаемым, это только играло в его пользу. Киллуа вздохнул. И все же, ему было скучно. Медведей они хоть и выследили, но не поймали и не съели; Гон их только помацал и почесал, после чего отпустил. Киллуа был в недоумении и пытался этому противостоять, но тщетно. За полгода он научился соглашаться с нелогичным другом, ведь он был его другом. А друзьям, даже таким недалеким и глупым, как его Гон, нужно было делать поблажки. Особенно, если при этом их лицо становилось таким радостным, будто они поели лучшего мороженого мира. Киллуа прислушался к тишине, нарушаемой их спокойным дыханием. Стук его сердца скооперировался с чужим стуком, расходящимся едва заметной вибрацией по груди. Киллуа никогда не испытывал настолько тихой вибрации чужого сердца, похожей на его собственную. Раньше только вырванные жизни, отбывающие свой конец в его руке, были истоками его опыта. Такие стуки всегда были обреченными, разъяренными, или молящими, но никак не безмятежными. Киллуа подумал, что при смерти сердце Гона не отличалось бы от всех чужих сердец, и не хотел, чтобы оно стало таким обычным. Гон был особенным: он не боялся Киллуа, мог дать другим отпор, и ему тоже было двенадцать. Рука Киллуа неосознанно легла на спину Гона. Было тепло, ему нравилось звучание чужого сердца. Может, поэтому сон нахлынул так быстро. Киллуа умел восстанавливаться под пытками, но в любой другой раз оставался на чеку. Может, Гон внушал спокойствие или просто не был опасным. Скорее второе, подумал Киллуа, и провел рукой по его плечам. Вдруг тело на нем зашевелилось. Гон спросонья что-то промычал и подвигал головой, устраиваясь удобнее на груди Киллуа. Бровь подскочила при мысли, что его друг действительно устроил из него подушку. Но решение скинуть его померкло в другой эмоции. Киллуа не понимал, что чувствует, но почему-то ему не хотелось скидывать Гона. Скорее всего, у него заболела бы голова от крика, если бы тот упал, или калечить напарника не входило в его планы. Главное, это чувство перестало быть скукой, и так лежать стало спокойным. Гон был тяжёлым, теплым, и довольно приятным. Какие же лестные мысли посещали голову Киллуа; раньше ему не предоставлялось возможности вот так отдаться мыслям и внимательно поразмышлять о Гоне. Почему он был таким особенным? Почему Киллуа хотел с ним дружить? Он не боялся Киллуа, он был сильным, и ему тоже было двенадцать – очевидно. Киллуа вздохнул от наплыва размышлений: он не какой-то сорокалетний старец, чтобы столько философствовать. Пора с этим заканчивать. Ему хорошо — вот и хорошо; у Киллуа особый вкус в людях. — Доброе утро! Киллуа перевел взгляд ниже. Гон не выглядел сонным, он положил свой подбородок на Киллуа и его руки полезли обхватить его тело из-под низу. — Доброе, Гон, — протянул он, но через несколько секунд почему-то начал краснеть. Гон обнял так крепко и смотрел такими яркими глазами, будто видел перед собой какой-то сундук с сокровищами; блики на зрачках предавали его виду живость, а взгляд был таким открытым и честным. У Киллуа почему-то перехватило дыхание и он положил голову щекой на подушку, отворачиваясь от него. — Почему ты… — он ещё и запнулся, не в силах высказать свои претензии. — Что-то не так, Киллуа? — голос Гона вмиг стал обеспокоенным. Он достал руки, чтобы обхватить лицо Киллуа. Теплые пальцы, ранее находящиеся зажатыми между его спиной и кроватью, огладили его щеки, из-за чего Киллуа вспыхнул до кончиков волос и забрыкался. Старания не были настолько успешными, чтобы скинуть друга с себя, но не бессмысленными, ведь Гон поднял верхнюю часть туловища и уселся на его живот. — Что с тобой? Ты болеешь? Киллуа? — Гон! Слезь с меня! — прошипел он с такими горячими щеками, и Гон мигом повиновался. — Я сделал тебе больно? Прости-прости-прости! Сейчас все хорошо? Скажи, что сделать? Тебе принести что-то? Киллуа? — Агх, оставь это! — Киллуа сел на кровати, спиной к Гону. Было так стыдно. Черт возьми, Киллуа не понимал, почему ситуация стала неловкой. Вообще, Гон был виноват, — полез со своими странными беспокойствами, такое любого сведет с толку. Нелепо. — Но как же? Я сделал что-то не так? — голос прозвучал глухо и так взволнованно, что Киллуа повернулся, чтобы проверить, что он не плачет. Лицо Гона было чуть покрасневшим и грустным. Киллуа неосознанно закатил глаза. — Не будь таким смущающим, придурок. Кто вообще так сильно обнимает? Я что, девчонка? — Но я хочу тебя обнять, Киллуа! Мне нравится это. Это так тепло. — Его глаза заискрились. — Очевидно, что это тепло! Тело высвобождает тепло. — Пробурчал Киллуа. Он бы в жизни не сознался, что несколько минут назад его посещали такие же нелепые мысли. — Наверное, ты прав, — Гон положил палец себе на губу в раздумьях, — мне тоже тепло обнимать тетю Мито, Курапику или Леорио. Но с тобой еще и спокойно. И после этих слов покраснел Гон, из-за чего Киллуа испытал немного злорадства. — Я убийца, Гон, — проговорил он размеренным голосом. — Твоя семья убийцы, но ты же не решил! Да и ты не убил бы меня. Киллуа помрачнел: Гон был так в этом уверен? Прямо сейчас он мог выпустить когти и полоснуть по его горлу. И он даже не стал бы сопротивляться – принял бы это, до конца не веря в предательство со стороны друга. Глупо и так безрассудно. Такое безрассудное доверие. Доверие. Слово прошлось вибрацией по груди. Есть кто-то, кто ему доверял. Так сильно доверял, что мог… заснуть на нем. К Киллуа вдруг пришло озарение: Гон обнял его, потому что доверял, а он не скинул его с самого начала, потому что отвечал тем же. Как все просто. Хоть это и не отменяло того, что Гон так своевольно трогал его щеки, теперь Киллуа понял причину своего беспокойства. Ему никогда не доверяли, и он никогда не доверял. Конечно же, он не знал, каково это. Он не мог винить Гона в глупости, ведь сам был не лучше, действительно заснув с другим человеком на себе. Если бы Гон захотел его убить, то Киллуа не успел бы защититься. Он опустил бдительность. Киллуа махнул головой в сторону и фыркнул: — Надейся. Гон облегченно рассмеялся и уже было двинул руки вперед, но мигом опустил их. Киллуа счел этот микрожест: видимо, Гон не знал, понравилось ли ему обниматься. Хотел ли он обниматься. Он подумал, что, возможно, ему тоже было спокойно. Но признать это – признать свою слабость перед кем-то. Глаза Гона блеснули и были так честно и широко раскрыты, что Киллуа отбросил мысли о необходимости вечной бдительности. Не перед его другом. Ничего не говоря, Киллуа сам придвинулся к Гону и, обхватив его, спрятал лицо в его шее. Тот сначала дрогнул, но потом опустил руки на спину и начал поглаживать. Было действительно тепло… и спокойно.