В удовольствие

Разглядывание статичного на фото лица третьего по счёту подозреваемого навевает на L томную скуку с примесью спокойного удовлетворения: да, этот человек идеально вписывается в роль озабоченного маньяка, чьи извращённые фантазии терроризируют мелкий городок на юге США вот уже три года. В его практике числятся сотни подобных дел: пресных, легко решаемых, а оттого бесполезных во всём, кроме возможности переключиться с действительно интригующего, намного более социально значимого и, главное, кропотливого расследования на нечто приземлённое, чтобы плотно скомканный разум расслабился, слегка отполировав сбитые от долгих трудов углы. Уныло перекатывая языком карамельку от одной щеки к другой, L с тихим кряхтением ёрзает на чужой половине кровати, а затем без запинок вбивает данные в уже полузаполненный отчёт, где недостаёт лишь двух фотографий вещественных улик и оригинала заключения судмедэксперта, который должен прийти на почту утром. Как только это случится, можно будет любезно переправить файлы невесть чем занимающейся вместо работы местной полиции от имени Денёва и взяться за новый случай, кажется, работорговли на окраинах Испании. От хлопка входной двери слева Рюдзаки даже не вздрагивает и не отвлекается от монитора. Предчувствие чего-то подобного начало теснить лёгкие ещё минут двадцать назад, хотя никаких сигналов тому быть не могло. — Как успехи? — невозмутимо интересуется он в процессе печати. — Просто шикарно, — саркастично выплюнул подошедший ближе к прикроватной тумбочке Лайт и, уперев руки в бока, уничижительно уставился на выключенный торшер рядом с горкой сладостей. — Не понимаю, как ты работаешь с этими идиотами? Как по щелчку, Рюдзаки закрывает ноутбук и откладывает в сторону, чтобы со всей участливостью развернуться к собеседнику, который, разумеется, только этого и ждёт. — В чём смысл привлекать к расследованию детектива, чьими рекомендациями вы же и пренебрегаете? — раздражённо сетует Лайт, на эмоциях начиная исступлённо бродить туда-сюда. — То дело, с похищениями людей в Сингапуре, которое ты мне отдал месяц назад, помнишь? — После уверенного кивка он продолжает с энтузиазмом: — Я говорю Интерполу, что мотив преступников не связан с торговлей органов на чёрном рынке или с сексуальным рабством. Дело в наркотиках, для транспортировки которых и используются похищенные, вернее, их живые тела. Именно поэтому не стоит перехватывать эту пропавшую год назад девушку прямо в аэропорту — нужно отследить покупателя, чтобы арестовать всех разом. Знаешь, что мне ответили? Рюдзаки любопытно моргнул, мол, «что же?». Лайт театрально разводит руками и с закрытыми глазами корчит гримасу беспомощного сочувствия, передразнивая более высоким голосом: — «У нас нет стопроцентных доказательств, что Вы правы в своих догадках». Разумеется, их нет, если вы попросту не прислушиваетесь ко мне, идиоты! — огрызается он так искренне, словно бы глава Интерпола находится с ними в одной комнате, и прямо сейчас праведный гнев горящего взгляда разъедает не стену позади тумбочки, а лицо оного. — Итог: в ходе попытки задержания у стойки регистрации девушка испугалась, оказала сопротивление, вследствие чего из-за неосторожного удара оперативника в её желудке лопнул зашитый внутрь пакет с новым, модифицированным метамфетамином, что привело к летальному исходу в течение десяти минут! Просто прекрасно! — На ядовитом смешке губы поджимаются в злобном оскале, а пальцы — в крепкие кулаки. С полувздохом-полурыком Лайт обессиленно падает поперёк кровати у изголовья, кисло взирая в потолок со скрещенными на ходящей ходуном груди руками. — Человек погиб зазря, а весь прогресс в расследовании полетел к чертям, ведь группировка залегла на дно ещё минимум на месяц! И ничего этого не было бы, делай они с самого начала, как я говорил! Оправданная обида в голосе вызывает у Рюдзаки тоскливое свербение в груди. Несмотря на возможность видеть чужую макушку и насупившееся лицо лишь вверх тормашками, он всецело проникается звонкой досадой до сих пор не сумевшего выкорчевать бо́льшую часть подросткового инфантилизма Лайта. Несправедливость и невосприятие другими всерьёз — их общие слабости. Разница лишь в том, что у одного они давно стали бесцветными шрамами, тогда как у второго никак не перестанут быть гнойным нарывом. На бледные губы наползает тёплая улыбка, а рука привычно тянется к растрепавшимся из идеальной укладки волосам. — Ты все сделал правильно, — поглаживая ласково, увещевает Рюдзаки глубоким, бархатным голосом, на что Лайт хоть и отворачивается к подушкам упрямо, но заметно смягчается, пусть бурю злобного негодования в душе пока не способен унять. — Временами Интерпол действительно требователен в отношении предоставления неопровержимых доказательств, что лично мне никогда не позволяло действовать интуитивно или пренебречь даже одним пунктом их методик. Это одна из причин, почему я, как L, даже не собирался сотрудничать с ними официально. — Лучше бы ты позволил мне работать от имени Денёва, а не Койла, — тяжко вздыхает тот с расслабленно прикрытыми в удовольствии от незатейливого массажа глазами, какой пускает мурашки по позвоночнику. — Так мне бы хоть не пришлось постоянно контактировать со всеми этими «мы-знаем-лучше», — Лайт брезгливо изобразил кавычки в воздухе. Сверху тихо смеются. — Прости, Лайт, но я хочу с ними контактировать ещё меньше твоего. — В ответ на ожидаемое бурчание под нос Рюдзаки успокаивающе запускает пальцы в пряди поглубже. — Я уже набрался опыта для ведения самостоятельной деятельности, а для тебя сотрудничество с другими детективами всё ещё может оказаться полезным, хотя твои умения и аналитические способности я, конечно, не умаляю. Ты ведь в одиночку понял, с какой целью похищают людей, вопреки отсутствию неопровержимых доказательств. Следовательно, дело завершено на восемьдесят процентов менее, чем за два месяца, тогда как Интерпол никак не продвинулся с пятидесяти трёх за месяц. Без тебя расследование окончательно зашло бы в тупик. Пока Лайт ни одним телодвижением не выдаёт, как на самом деле нежится под струями похвалы, Рюдзаки прячет весёлый смешок поглубже в горло и уголки глаз. За время, что они в отношениях, он уже приспособился к периодической потребности партнёра пожаловаться на кого-либо, если к нему не прислушиваются или не угождают его самолюбию. Однако ассоциации с капризным ребёнком по-прежнему стискивают грудную клетку снисходительным умилением. Весьма любопытно наблюдать, как ранее неуловимый Кира, чьё одно лишь имя вынуждало преступников жаться по углам, мог, как сейчас, начать экспрессивно досадовать на ту же непрофессиональность некоторых кадров из NPA, когда нужные сведения оказывалось быстрее вытащить из полицейской базы путём взлома системы, а не законным образом ожидать, пока их найдёт новый, ещё не опытный сотрудник. Его можно понять — Рюдзаки сам не терпит препирательств в рабочей сфере, ведь знает, что именно на нём держится любое расследование, за которое он же сам и берётся. В отличие от Лайта, у него никогда не было потребности слышать от других признание своего превосходства или вклада в расследование, хотя это, как выяснилось благодаря Лайту же, весьма приятно. Тем не менее, Рюдзаки никогда не в тягость утешить уязвлённое эго юноши, сколь бы абсурдным повод упаднического настроения ни был. Всё же слегка язвительный, хитрый, но дружелюбный нрав партнёра ему прельщает больше, нежели нервный и обеспокоенный, словно у мечащегося в клетке кругами лиса. Лайт лениво запрокидывает голову, смотря в знакомые глаза открытым, беззаветным взглядом, какой Рюдзаки с полуулыбкой переплетает со своим, умиротворённым, как и скольжение пальцев по коже головы. Раньше инициатива разглядывания исходила в основном от последнего, однако, как показало время, юноша способен не уступать, если не преуспевать в количестве и протяжённости не только зрительных контактов, но и в простом слежении за тем, куда пошёл второй, что из десертов на этот раз взял в руки или как сонно лежал, спросонья приоткрыв глаза лишь на немного. Рюдзаки никогда не назвал бы себя тем, кого можно созерцать, но периодически действительно осознавал, что Лайт натурально любовался им. Прямо как сейчас. До сих пор ему было трудно свыкнуться с этим, но постепенно щемящее чувство у сердца стало менее чуждым или пугающим. С усталым вздохом Лайт возвращает голову в исходное положение и бросает требовательно: — Иди в душ. Рука Рюдзаки вместе с ним самим вздрагивает, замирая. — Уверен? — он удивлённо моргает, пока второй с тихим шорохом одежды о покрывало встаёт, принявшись расстёгивать манжеты рубашки, чтобы снять часы. — Да, как никогда раньше, — торопливо выпаливает тот с нетерпеливыми нотками. — Давай быстрее. Пять минут, не дольше. Большего Рюдзаки не требуется. После короткого «Понял», босые ступни мигом оказываются на мягком ворсе ковра, по какому теперь спешно семенят в ванную комнату. Почти сразу после закрытия двери мешковатая одежда небрежным комком падает на кафель прямо у раковины — благо, душевая кабинка закрывается дверцей из матового стекла, поэтому брызги уже включённой воды на ткань не попадают. Сладко пахнущий гель распределяют по телу несколько небрежно, второпях, однако вспенивают тщательно, чтобы смыть любую естественную грязь со всех участков тела. Знание уготовленного разжигает истому предвкушения, какая согревает лучше тёплых струй. В такие моменты Рюдзаки стоит действовать безотлагательно для собственного же блага. Испытывать судьбу сейчас является самой абсурдной затеей. Уж точно не когда мышцы в районе паха начинают напрягаться из-за взыгравшего воображения, а сердце упруго бьётся теперь где-то в желудке. Это лишь преддверия грядущего жара. В шуме воды Рюдзаки с отрывистым придыханием закрывает глаза за свисающими на лицо прядями. Машинально он упирает сжатую ладонь в прохладную плитку стены и на пробу медленно проводит другой по ключицам к груди, проходясь по соску большим пальцем. Поджимая губы в сдавленном выдохе, который сразу сглатывает, он скользит рукой к шее. Голова чуть откидывается в сторону для лучшего доступа к порозовевшей от жаркого душа коже, и размягчённые пальцы томно, с нажимом потирают ту сбоку, мнут. Заползают кончиками за ухо, затем — к затылку, надавливают вниз и ощутимо сжимают. Точно так, как делает Лайт. В нетерпении Рюдзаки украдкой облизывает мокрые губы кончиком языка и зажмуривается покрепче из-за щекотки срывающихся с кончика носа капель. С приоткрытым ртом он чуть отклоняется назад. Струи сладко бьют по всей изнывающей, устремлённой чуть вверх длине, и таз начинает невольно покачиваться. Лёгкие через раз застывают на вдохах пара от россыпи мимолётных поцелуев и их вибраций, вызывая конвульсивные толчки с запрокинутой на полустоне головой. Ладонь дразняще проводит близ внутренней стороны бедра, но содрогнувшееся тело дёрганно ссутуливается, чтобы уклониться. Нет, нужно немного потерпеть. Кран резко закручивают. В окружении полупрозрачной дымки, какую также источает распаренное тело, Рюдзаки выходит из кабинки. Его скорости вытирания себя полотенцем можно лишь позавидовать. Мышцы горят огнём изнутри, а потому каждый взлёт ткани по ним мучителен. С кожей головы дела не лучше. Наиболее тщательно, но не менее суетливо требуется просушить волосы — навряд ли Лайту понравится капéль сверху. Изрядно натрясший подсохшие лохмы над кафелем Рюдзаки быстро распрямляется, чтобы оценить результат собственных трудов в слегка запотевшем зеркале над раковиной на «удовлетворительно». Он чуть раздражённо смахивает налипшие ко лбу пряди чёлки, после чего неаккуратно оборачивает полотенце вокруг бёдер. Под краткое шипение сквозь зубы нос непроизвольно скривился от облепления чрезмерно мягкой, прохладной от влаги махры твёрдой эрекции, какой требуются более смелые касания, но Рюдзаки отряхнулся от дискомфорта. Остаётся совсем немного. Он бесшумно толкает дверь ванной и сразу же встречается взглядом с выжидающе сидящим на краю кровати Лайтом. Вопреки мрачному выражению лица, схожему с недовольной строптивостью, оценивающему прищуру и сложенным в воздухе перевёрнутой пирамидой пальцам упираемых в колени рук, Рюдзаки приподнимает уголки губ без малейшей тревоги. Мышцы пресса сладко напрягаются от вызывающего вида притворной непокорности. На самом же деле, его жадно стерегут. — Уже готов, Лайт? — поддразнивает он бархатистым голосом, крадучись подбираясь ближе без отвода глаз. Тот рвано выдыхает и, выпрямляясь, послушно расставляет ноги пошире, чтобы дать достаточно места для приближения вплотную. Теперь сокрытая тенью нависающего силуэта голова оказалась на уровне середины ссутуленного тела. Лайт нетерпеливо кладёт пальцы на влажное полотенце, на очертания возбуждения под которым заворожённо смотрит, дыша всё глубже и отрывистее. Те вдруг ощутимо сжимают худые бёдра и дёргают вперёд, отчего Рюдзаки едва не запинается, но успевает схватиться за чужие плечи. — Ох... — Он слегка растерянно смотрит большими глазами вниз, где Лайт, с голодным вызовом взирая на него из-под ресниц, наклоняется ближе к эпицентру возбуждения. Рюдзаки нервно сглатывает от интимной близости паха с точёным лицом напротив с мягкими, всегда ухоженными губами. Ему известно, что в такие эпизоды тот не произносит ни слова, — тоже одно из неозвученных им же правил, — но молчать в процессе или перед ним выше его сил. Да и Лайту нужно как раз обратное. — Давай, — шëпотом даёт разрешение Рюдзаки. Вызывающе неспешно Лайт закрыл глаза и нежно прильнул к оголëнному животу напротив приоткрытыми губами. Сквозь всплеск пожара в паху Рюдзаки надсадно выдыхает, ногти безболезненно вдавливаются в ткань рубашки, а таз инстинктивно подаётся навстречу. Приходится слегка выпрямиться, иначе через полчаса юноша взвоет от боли в шее и чрезмерно согнутой спине. — М-м, Лайт... Влажные поцелуи испещряют сладковатую кожу сперва у пупка под отрывистые вздохи сверху, затем в такт поглаживаниям бёдер сквозь ткань текут дальше. Нисходящее жаркое дыхание опаляет поджавшуюся эрогенную зону краткими пшыками, отчего нетерпеливо переминувшийся на месте Рюдзаки содрогается всё отчëтливее, а дышит приоткрытым ртом чаще. Колени слабеют от одной только мысли о дальнейшем, меж сведённых лопаток бегают мурашки. Он чувствует, как на поверхность бедра выступает вязкий предэякулят, гораздо теплее сырости махры. Просто невозможно терпеть. — Ну же, — просит Рюдзаки хриплым шёпотом и бережливо кладёт подрагивающую ладонь на тёплую шею самозабвенно ласкающего его у кромки полотенца партнёра. — Всё верно, молодец. С резким придыханием ресницы Лайта затрепетали, а хватка конвульсивно усилилась. Он легко посасывает кожу прямо над краем, выбивая сдавленный стон сверху, чмокает влажно покрасневшее место. Одно движение — полотенце падает вокруг бледных щиколоток. — Ах, Лайт... — Рюдзаки, на миг сощурившись, чуть запрокидывает голову, когда притягиваемое партнёром вплотную тело сотрясает волна дрожи от соприкосновения с прохладным для горячей кожи воздухом. Мягкие волосы щекочут живот, пока тёплые губы припадают к выступающим тазовым костям, мелкими поцелуями опаляют начало стройных ног. Тихие постанывания над головой звучат более отчаянно, короткие ногти просяще скребут по шее и плечу. С гулким стоном Лайт крепко сминает упругие ягодицы, скользнув мокрым языком в паховую складку. — А-ах, чёрт... — Рюдзаки несдержанно стискивает шелковистые волосы на чужом затылке, с шипением толкаясь вперёд. Густая прозрачная капля срывается с тонкой нити на скомканное меж чужих ног полотенце. За ушами до призрачной тошноты давят тиски напряжения; мебель комнаты, её цвета, воздух и прозрачный свет из панорамного окна напротив смазываются рябящими волнами меж собой, отчего голова кружится, а горло всё чаще сушат хрипы на грани поскуливаний. Ждать больше нет сил или выдержки: ноющая пульсация внизу невыносима, Рюдзаки взвыть готов. Хочется обхватить чужую голову ладонями, а затем резко протолкнуться внутрь меж умелых губ во влажный жар до судороги обоих тел и задвигаться в рваном, хаотичном темпе, глубоко и быстро. Со сбитым собственным вожделением дыханием Лайт медленно отстраняется. Он возвращает ладони на худые, подрагивающие бёдра перед ним, со вкусом облизывается, после чего в нескольких сантиметрах от подёргивающейся под носом эрекции поднимает замутнённые глаза в покорном ожидании. Обезвоженный пошлостью открывшегося перед ним вида и карт-бланша Рюдзаки обескураженно сглатывает ком в горле, какой раскалённой ртутью падает в низ поджавшегося от спазма удовольствия живота. Каждый раз созерцание подобного, как в первый. Потрясывающиеся пальцы одной руки зарываются в пряди на макушке, тогда как другие берут за подбородок снизу, крепко, но не жёстко, приподнимают, чувствуя сладостное передёргивание тела бесстыдно застонавшего партнёра. Горячая, чуть влажная плоть прижимается к намеренно плотно сомкнутым губам, после чего начинает плавно продавливать их. — Да, ах, — Рюдзаки поперхнулся воздухом на волне прошившей мышцы дрожи и запрокинул голову, когда Лайт начал постепенно размыкать рот, аккуратно впуская в жаркую тесноту. — Молодец, просто умница... Он осторожно толкается чуть глубже, прямо в поджавшийся от неожиданности язык, из-за чего второй пошире распахивает глаза и, едва не подавившись слюной, на миг стискивает чужие бёдра до побеления кончиков пальцев, но тут же разжимает хватку, с трудом глотая. Его удел сейчас — не контролировать ситуацию. Ему необходимо дать себя использовать в полном объёме. Комнату наполняют тихие постанывания вкупе с довольным мычанием. С оттенёнными лёгким смущением величины наслаждения скулами Рюдзаки, тихо пыхтя, берёт до ужаса медленный темп и прикрывает замутнëнные глаза. Всё внимание жадно сфокусировано лишь на плотно его обхвативших заалевших губах, на том, как с каждым вытягиванием плоти наружу кожа всё ярче блестит от слюны, и густеющем с каждым новым движением исступлении. Этого мало. В ушах гудит от необходимости рывком вжаться в узкое горло, вызвать судорожные сокращения, чтобы вынудить второго не просто без препирательств служить безвольным предметом для чужого удовлетворения. Но собственный позыв подавляют низким рыком сквозь зубы на пару с требовательным стискиванием чуть щекочущих костяшки прядей. В отличие от Рюдзаки, Лайт не совладает с подобным. — А, чëрт! — От внезапного втягивания щёк Рюдзаки конвульсивно сгибается почти напополам в сильном спазме, перед этим перехватившись за горячее даже через рубашку плечо рукой, что ранее удерживала подбородок партнера. — Лайт, хах! Продолжай, вот так... Непристойные звуки вязкой слюны, её сёрпающее всасывание и гулкие сглатывания вынуждают Рюдзаки болезненно жмуриться до мошек, чтобы с мычанием пережить волну блаженства и всецело перенять готовность Лайта повысить ставки. Слишком хорошо, но главное — обоим. Он видит это по обманчиво беспомощному взгляду из-под приопущенных ресниц, где искрит лишь одна просьба, мольба. — Ты просто чудо, ах... — От похвалы Лайт блаженно смежает веки и изгибает брови, чуть царапая закачавшиеся активнее бёдра, навстречу которым сам вытягивает шею. — Молодец... Ты, ох... Ты так стараешься ради меня... Просто умница, м-м... Не в силах больше сдерживаться, Рюдзаки покрепче сжимает пряди, а затем отрывисто тянет на себя. Вибрации гортанного стона прошивают горящую плоть, вынуждая вторить звукам и ускориться. — Боже, Лайт, как же тебе нравится это... — Короткие очереди выдохов срываются с приоткрытого рта на пару с частыми хрипами. — Такой податливый. — Таз начинает двигаться ещё активнее, хлюпанье тотчас усиливается, как и якобы протестующее мычание снизу. — Умница, ах, не... Не сдерживайся. Вот так, да... И Лайт не сдерживается. Солоновато-терпкий вкус на немеющем от поступательных движений языке вкупе с насыщенным запахом естественной испарины отдаётся болезненным уже до слёз в уголках прищура натяжением в брюках. Вопреки дрожи руки, ремень удаётся расстегнуть так же легко, как пуговицу и ширинку. Чуть запревшую, упругую твёрдость спешно высвобождают из уже довольно испачканных боксеров. Зубцы металла остро царапнули деликатную кожу снизу, отчего Лайт, сморщившись, резко стиснул вокруг основания пальцы и вдохнул носом, тут же подавившись при особо глубоком толчке. Меж безумием, страстью и остервенелой жаждой продолжения ему достаточно быстро наклонить голову вниз, чтобы собраться, прежде чем вновь расплющить язык и грубовато прокрутить кулак вокруг скользкой головки. Стоит Рюдзаки это засечь, как его пробирает крупная дрожь. — М-м, Лайт, — он задушенно стонет. — Настолько нравится ублажать меня, да? Настолько, ах!... хочешь услышать, как приятно мне делаешь? Гулко стеная, Лайт исступлëнно стимулирует головку кольцом из двух пальцев, влажных от предэякулята, и не смеет отвести закатывающихся всё чаще глаз от чужих. Он забывает, как дышать, давится, давно перестал контролировать слюноотделение, позволив струйкам капать с подбородка и пошло чавкать на пульсирующей всё отчётливее твёрдости. Ноющая челюсть и онемевшие до покалываний губы доставляют мазохистское удовлетворение — так ощущается всецелая самоотдача процессу, который он доведёт до конца в идеальном виде. Уже на подступи к завершению Рюдзаки с придыханием щурится, скользит, трётся о гладкую мягкость щёк, нёба и языка всё неистовее и размашистее. Его спина сгибается сильнее пропорционально приближению оргазма, а пряди то липнут к потному лбу и вискам, то вновь болтаются в воздухе. Мечась между искажённым возбуждением лицом и бешеным темпом влажно летающим по всей длине кулаком, он вдруг, словно загипнотизированный, уставился прямо в глаза Лайту собственными, распахнутыми, и часто, прерывисто задышал наперебой с хрипами. Мышцы живота напрягаются, крылья грудной клетки отчётливо проступают сквозь молочную кожу, а вдохнуть не удаётся, но этого не замечают. С нарастающей в паху посекундно пульсацией Рюдзаки, сотрясаясь всем телом, отпускает одеревеневшее плечо Лайта, сжимает его волосы до тихого мычания от натуги, и подносит к губам пальцы. Вразнобой с диким темпом он остервенело лижет подушечки указательного, безымянного или большого, покусывает их, всхлипывает и то жалобно жмурится, то щурится. Сквозь собственный стон Лайт понимает, что тот на грани. — Да, м-м-м, Лайт... Умница, ах! — С почти мученической гримасой Рюдзаки тянет голову Лайта всё ближе, лихорадочно проходясь языком меж пальцев, пока амплитуда движений становится совсем дёрганной. — Ещё немного, м-м! Боже, молодец, вот так, ах! Ещё совсем чуть-чуть! Рассеянный разум Лайта затапливают мелодичные стоны вкупе с окончательно лишёнными какой-либо слаженности толчками в корень языка, каким более нет сил двигать. Натяжение в паху плавит внутренности, вены набухают сильнее с каждым пролётом кулака от основания до сочащейся головки. Он останавливается на её крае, снова наползает на выступ кольцом из пальцев и дёргает обратно с минимальным размахом снова и снова. Мычания учащаются до предела, а тела обоих начинают сотрясать предвестники финального спазма. Ещё немного, ему хочется ещё совсем чуть-чуть... — Ах, Л-лайт!.. Как по щелчку, Лайт без промедлений рывком подаётся вперёд до упора носом в пах, отчего Рюдзаки громко вскрикивает и сгибается полностью, вцепляясь ногтями в его спину и изливаясь в бешено сокращающееся горло. Через огонь боли остаточных толчков в гортань Лайт с задушенным полурыком-полувоплем пытается сглатывать, как вдруг пальцы сводит конвульсией, и головка начала выталкивать горячее семя обильными струйками. С закатившимися в экстазе глазами он против воли урывками стонет, посылая вибрации всё ещё скулящему сверху от гиперчувствительности Рюдзаки. Уголки глаз защипало от соли, и Лайт с протестующим гулом отчаянно забился под шумно пыхтящим партнёром, отчаянно стараясь не прикусить всё менее пульсирующую эрекцию и не задохнуться слюной или семенем, грозящим попасть в носоглотку. — А, боже! — От панических хлопков по бедру Рюдзаки моментально отскакивает назад, словно бы никакой неги не было вовсе, и чуть не падает из-за слабости в ногах. — Лайт, ты в порядке? Он сразу сгибается до уровня чуть понуренного лица судорожно откашливавшегося юноши, раскрасневшегося и взъерошенного, как после ожесточённой драки. Рюдзаки, всё ещё потрясываясь после оргазма, опускается коленями на влажные теперь уже не только от душевой воды полотенце и ковролин и обеспокоенно кладёт ладони на мокрые от смеси жидкостей щёки Лайта, чьи ресницы зажмуренных глаз окроплены слезами. — Да, я... — сипит сквозь приступы Лайт, инстинктивно сжимая чистой рукой бледное запястье. Пару секунд спустя подрагивающие веки с трудом едва приподнимаются. — В порядке, в порядке... Боже... — он с хриплым стоном болезненно потирает першащее до невозможности горло. — Лайт, — с сочувствием в голосе и тревожно подёргивающейся радужкой Рюдзаки принимается утешающе гладить его по взмокшим волосам. — Зачем ты вообще это сделал? Всё было и так прекрасно. Тот сорванно посмеивается. — Но тебе ведь понравилось? — Хитрый взгляд подчëркивает не менее ехидная ухмылка и приподнятая бровь. Рюдзаки со вздохом невоодушевлённо прикрывает глаза. — Мне не принесёт никакого удовольствия, если ты травмируешься в ходе секса. — Знаю-знаю, — нехотя сдаётся Лайт, едва кивнув и бегло отведя взгляд. Он прочищает саднящее горло, прежде чем сказать оправдательно: — Сам не понял, как решил это сделать. Отзвуки чего-то сродни вины в тихом голосе моментально тревожат чужое предчувствие. Атмосфера меняется пусть не стремительно, но кардинально, а допускать того совсем не хочется. — Лайт, послушай. — С поджатыми на миг губами Рюдзаки мягко гладит уже менее раскрасневшиеся скулы большими пальцами, чтобы привлечь к себе внимание. — Мне хватило бы и того, что ты делал изначально, правда. Твои навыки прекрасны, я действительно получаю наслаждение от процесса в полном объёме. Не нужно пренебрегать собой ради меня, пожалуйста. — Ладно-ладно, я понял, — старается замять тему тот, с улыбкой закрывая глаза и плавно кивая. И всё же Рюдзаки неспокойно. Ему не хочется, чтобы это выглядело, как отчитывание, иначе всё произошедшее сейчас не возымеет того первоначального смысла: восполнить нехватку Лайта в признательности и восхищении его стараниями со стороны других. Нельзя обесценить такие усилия со стороны юноши ни при каком раскладе. Идея быстро наматывается на ум. С мягкой полуулыбкой Рюдзаки неспеша берёт чужую испачканную руку за запястье, а затем под вопросительное моргание нерасторопно слизывает подостывшую белёсую жидкость с пальцев, поддерживая зрительный контакт с явным налётом поддразнивания. При виде такого Лайт рвано выдыхает. — Эй, это не обязательно, — он игриво ухмыльнулся, на что получил ту же реакцию. — Если хочешь попробовать научиться делать мне приятно без вреда своему горлу, — заговорщически низко проговаривает Рюдзаки по завершению очистки призывным облизыванием губ, — я могу объяснить технику. Возможно, дело в том, что у меня менее развит рвотный рефлекс, но мы можем попробовать в любом случае. Почти незаметно Лайт приподнимает уголки рта. И всё тот же лучистый взгляд, каким смотрят на нечто родное, близкое душе. — Люблю тебя, Лоулайт, — умиротворëнно произносит он, на что получает тëплую улыбку. — Спасибо тебе за это. За всё это. — И я тебя, — просто, но искренне отзывается Рюдзаки. Он трепетно целует внутреннюю сторону его ладони с закрытыми глазами и привычно льнёт щекой к тёплой коже. — Не благодари. Мне это только в радость.