Чей поцелуй?

Реми просыпается от толчка в бок. Ночь еще плотна, темнота непроглядна, и в камере с ним, конечно же, никого нет, потому что страж, зашедший сюда, непременно принес бы с собой свет. Но толчок точно был — четкий и чувствительный, гневный и враждебный. Как тот, который уже разбудил его однажды в поместье — в то утро, когда Реми выпустил в чердачное окно голубя с рыжей лентой. Испуг вновь бьется в ребра изнутри и холодит кожу выступившей влагой. Реми лежит на спине, широко распахнутыми глазами глядя в черноту и часто, заполошно дыша. Он хочет снова уснуть, вернее, отрубиться, провалиться в самое глубокое забытье, как можно дальше от реальности, но сон сброшен с него полностью, отогнан испугом. Реми слушает суету своего сердца, оглушающую в тишине запертой тюремной норы. Никаких других звуков нет, но… толчок повторяется. Реми рывком садится на тюфяке и быстро вертит головой, как если бы мог видеть. — Кто здесь? — омертвело спрашивает он. Никто не отзывается. Страх похож на горячее масло, вылитое из ведра за шиворот. Нужно было зажечь вечером свечу, не оставлять себя в темноте, и Реми корит себя за разгильдяйство, но ясный крепкий подзатыльник выбивает из его головы все мысли до единой. — Кто здесь?! — кричит Реми в пронзающем ужасе, вскакивая с тюфяка. Он размахивает руками, защищаясь от невидимого врага, но попадает только по воздуху. Он скачет и мечется, чтобы враг тоже не попал по нему, спотыкается через собственный ботинок и едва не падает, с трудом удержав равновесие. — Рик! — зовет он, бросившись туда, где, по памяти его тела, должна быть дыра в стене. — Рик, дай мне свет! В дыру просовывается огарок, и становится ясно, что память тела подвела Реми, отправив его в другую сторону, к противоположной стене. Хилый огонек возвращает зрение, и Реми видит, что камера пуста. — Что случилось, Мотылек? — спрашивает Рик с тревогой, и Реми не знает, как ответить ему. Горячее масло стекает со спины, страх отступает, но отдышаться непросто, и Реми молчит. Вернуться на тюфяк он не может, и, боязливо подкравшись, сдергивает со своего ложа одеяло. Бросает его на пол у дыры, усаживается и укутывает разутые ступни, а плошку с огарком ставит рядом. — Тебе приснился плохой сон? — предполагает Рик. — Нет, — дрожащим голосом отвечает Реми. — Не сон. Затылок еще гудит от удара — совсем чуть-чуть, но это реальное, телесное ощущение. — Посиди со мной, ладно? — просит Реми тихо. — Ладно, — сразу соглашается Рик. Реми укладывается на бок, заворачивается в одеяло, насколько удается, скрючивается для тепла и просовывает руку в отверстие. Чувствует, как с другой стороны камня его ладонь берут в свою, любовно сжимают и ласково поглаживают, и страх уходит совсем. — Я переволновался, — объясняет Реми, закрывая глаза. — От тревог мерещится что-то. Давай попробуем поспать? На том конце стенного тоннеля ему отвечают дорожкой нежных поцелуев на коже. *** Утром Реми возвращает вынутый из стены камень на место, плотно затыкая дыру. До слез не хочется этого делать, но в камеру могут нагрянуть стражи, а им дыру показывать нельзя. Она ощущается сейчас невероятно ценной — такой ценной, что Реми скорее согласился бы потерять левую руку, как Рик, чем эту возможность связи. Если стражи обнаружат отверстие, то сразу замуруют его, и чей-то долгий кропотливый труд пойдет прахом. В кружке, оставленной вчера на приколоченной к двери полке, обнаруживается простая вода. Реми выпивает половину и осторожно нюхает серую мазню в миске. Каша выглядит и пахнет еще хуже той, что подали в Мольте, но Реми ничего не ел уже сутки, и желудок напоминает об этом болезненными спазмами. — Из чего варят эту кашу, из семян сорняков? — бурчит Реми, слегка подковыривая мазню кончиком ложки. Суток все-таки недостаточно для того, чтобы решиться на дегустацию, и Реми принимается уныло грызть сухари, запивая их маленькими глотками из кружки. После самого грустного завтрака в своей жизни он ложится на тюфяк и утыкается взглядом в маленький прямоугольник блеклого, затянутого пленкой серого жира неба. Наглухо увязнуть в душевном страдании он не успевает — дверь со зловеще-гадким скрипом отворяется, и в проеме возникает воплощение ужаса — страж в кирасе, укрепленной металлическими пластинками, и вытянутом, как низкий колпак, шлеме с черным пером. Реми застывает, глядя на него с постели, думая о том, что надо, наверное, встать, но не решаясь пошевелиться. — Встать, непотребник! — неприязненно рявкает ему страж, и Реми подлетает над тюфяком. Шлем закрывает лицо тюремщика до губ, а губы такие тонкие и бледные, как будто их нет. Страж кажется не человеком, а сгустком злых чар, запертым в доспехах. На поясе у него широкий короткий меч, на груди — чеканный герб города — пятиструйный фонтан, заключенный в арочную «кирпичную» рамку. На голенищах высоких сапог — странные кожаные кисточки. Весь он до невозможности чужой, недружелюбный, страшный. Как бы хотелось увидеть на его месте своего, дружественного, нестрашного стража, служащего Лиаму! — На выход, — грубо велит щель рта под шлемом, и тюремщик сдвигается с проема, освобождая проход. Реми бросает быстрый взгляд в сторону заделанной дыры в соседнюю камеру и тут же корит себя. Если страж заметит направление его взгляда, если решит проверить… Эта паническая волна отступает, вытесняясь другой. Куда его поведут? Для чего? Будет допрос? А вдруг… осмотр?! Или пытки?! А дальше панический шторм достает до неба, слизывая с него пленку жира. А вдруг этот страж поддастся дару? А вдруг позовет других, и они тоже поддадутся? Да, здесь это запретно, но… Дар ведь ничего не спрашивает у рассудка. Приказ выходить звучит повторно, но Реми не может сделать шага. Его подошвы вросли в пол, а тот качается и проседает, и Реми качается и проседает с ним. От страха камера дрожит и идет рябью, а в животе свистит ветер, колени превращаются в комки той мерзкой каши, и Реми едва не падает, совершенно не понимая, какой силой ему удается устоять. Тюремщик больше не повторяет требование — подходит к нему сам, сцепляет чем-то ледяным запястья за спиной и слегка подталкивает вперед. Реми не чувствует собственных шагов, но раскрытая дверь становится к нему ближе и ближе, а потом вокруг возникает длинный сводчатый коридор с двумя рядами дверей, и что-то несет Реми мимо них. Коридор заканчивается комнатушкой, где за обитым металлом столом сидит другой сгусток злых чар, очерченный доспехами, и медленно выводит закорючки на странице большой толстой книги. — Это тот? — без выражения спрашивает он, подняв голову от письма. — Тот, — отвечает сопровождающий Реми страж, и писарь с коротким кивком возвращается к делу. Комнатушка открывается в тесный глухой двор, стиснутый высокими стенами без окон, и Реми, подталкиваемый стражем, плетется через него. Узкая неприметная дверца в углу выводит их в другой полутемный коридор, пустой и затхлый, будто забытый и негодный, а за его концом — снова двор, но уже просторнее и живее. Там есть люди в шлемах и без, есть лошади и пузатая беременная собака, вальяжно прогуливающаяся между всеми. Страж засовывает Реми в грубую тесную повозку с единственным зарешеченным окошком сзади, влезает следом и двойным хлопком по стенке велит вознице трогать. Реми сидит на лавке чуть живой. Неужели уже пора? Так быстро, так сразу? А как же суд, как же последний обед и что там еще положено? Нельзя ведь казнить человека без суда! Сеналья не может быть настолько варварским городом. Вопросы толкаются в голове Реми, но ни один не протискивается через сжатое страхом горло. Повозку нещадно трясет, иногда Реми едва удается не стряхнуться с лавки. Его сопровождающий глядит на него через прорези шлема, и в этом взгляде Реми чудится неожиданная капля сочувствия. Возможно, страж сам не рад своей службе, но что это способно изменить? Поездка заканчивается быстро, и не на площади для казней и зверств, а в какой-то темной замшелой подворотне, где Реми предлагается войти в потертую дверь одного из домов. Страж освобождает его запястья от оков и провожает, ничего не понимающего, по лестнице для прислуги на второй этаж дома, где Реми ошеломленно узнает холл гостиницы, из которой его вчера увели. На пороге комнаты страж исчезает, и Реми, не верящий и пораженный, остается один на один с Лиамом. Вопросов больше нет, понимание расправляется в голове Реми, как скомканная карта, на которой четко изображены все детали. Это просто спектакль. Арест, ночь в тюрьме, а перед ними — болтовня Тамилы о лютых законах города. Все ради того, чтобы проучить, наказать, выпороть страхом. Показать, как опасен мир там, куда не дотягивается привязь хозяина. Лиам не сдал их с Риком стражам — он нанял этих стражей, чтобы те разыграли спектакль. Реми стоит у порога, нутром отказываясь проходить вглубь. Лопатки упираются в дверь, и кажется, что там, за дверью, воздух лучше, что нужно выпасть туда. Лиам медленно подходит ближе. Он молчит, а на лице нет никакого выражения, и Реми чудится, что и он тоже — сгусток злых чар, только запертый не доспехом, а элегантным нарядом зажиточного помещика. Но он не пугает, сейчас — нет. Он вызывает неясное, неназванное чувство, похожее на стремительное горячее движение внутри — в мышцах, костях и жилах. Захваченный этим чувством, Реми делает движение внешнее — резко, наотмашь бьет Лиама по лицу. Реми никогда никого не бил, но, вроде бы, выходит неплохо. Лиам отшатывается, его голова отдергивается, а глаза распахиваются в такую ошеломленную ширь, что меняют весь облик. Реми не знал, что глаза Лиама могут быть такими большими, такими живыми и выразительными. В них будто хлопают крылья, черные и серебряные, беснующиеся на фоне сияющей луны. — Прости! — пугается Реми, отвлекшийся от жуткой сказки этих глаз на жуткое осознание того, что он ударил хозяина. — Я не хотел! Поднявший руку на хозяина раб — тот же бешеный пес, у которого не может быть иной участи, кроме смерти. Но бояться смерти Реми устал, и его скручивает что-то другое. Это как отпустить веревку, на которой висел над бездной, и полететь вниз. Это похоже на конец по собственному выбору. — Нет, Реми, — шепчет Лиам ему в губы, цепко обнимая гибкими холодными руками. — Мы с тобой друг друга не отпустим. Это невозможно. Он целует — мягко, не напористо, но непреклонно, с той волей, что обволакивает Реми, смазывает все его шероховатости и ссадины, залечивает выдолбленные страхом и вспышкой гнева дупла, и обрывает полет в бездну спасительным подхватившим объятием. И Реми счастлив — он не бешеный пес, не сгнивший плод, не сломанная вещь, идущая на выброс. С ним все в порядке, и он остается. — Сеналья всего в полутора днях пути от Дорменда, — говорит Лиам тихо и гладко, проскальзывая бальзамом своего голоса в каждую пору и трещинку. — Разумеется, этот город мне знаком. Все, что говорила Тамила, правда, но я вел здесь дела и имею связи. А тот страж, который проводил тебя в гостиницу, был мне обязан — однажды я спас его сына во время бури, на тракте между Сенальей и Далной. Я нигде тебя не брошу и никому не отдам, Реми. Но я прошу тебя, молю — пойми, наконец, что в мире уйма опасностей, которые могут тебя у меня отобрать. Ночью в Мольте ты снова сбежал, хотя обещал этого не делать! Твой дар — наша общая беда. Может быть, он хочет добавить что-то еще, но Реми целует его, прерывая поток слов. Реми хочет забыть, перелистнуть это, отмыться лаской, любовью, верностью. Ласка, любовь и верность возвращены в его жизнь, Лиам его не предавал, хозяин всегда на его стороне, а прочее — пыль, которую сдует ветер общего пути. Слезы облегчения, похожего на второе рождение, бегут по щекам, и поцелуй соленый, как морской простор. Поцелуй долгий, но не бесконечный, и, осторожно разомкнув его, Лиам делает нечто неописуемо странное — опускается перед Реми на колени. — Это не нужно, — говорит он, расстегивая ремешок с именем своего рода, белеющий на лодыжке Реми поверх шерстяного гольфа. — Позже пошьем или купим тебе длинные штаны, а пока наденешь мои. Свобода — это слишком. Это не то, что Реми сейчас готов взвалить на себя. Поэтому он тоже опускается на колени — вернее, падает, несдержанно забирает у Лиама снятый ремешок и зажимает в кулаке. Потом он спрячет его на дне своей сумки и понесет дальше.