Катаклизмы

      Куроо мажет к уху — мимо щеки, куда изначально стремился, вплетает пальцы в волосы, путается, чуть больно тянет и за собой ни грамма вины не чувствует. Не улыбается — смотрит прямо и намерения свои дает понять тоже четко. Кенма клонит от опасной ладошки голову — обычная игра в хочу, но не буду.       Его легко разгадать: Куроо знает, как Кенма дрожит от долгих гляделок. Видит, как тот иногда тянется сам — медленно, неуклюже, как будто и вовсе не умеет. Чувствует, когда он лижет долго по его шее. И как жмурит глаза от раздражения, когда Тетсуро пытается, наконец, совершить это самое. Уклоняется. Обижается. Злится. Отталкивает от себя и ругается. Ведет себя как принцесса на горошине: да, нет, нет, да. То горячо, то холодно. Играет в самую простую игру в мире с чит-кодами. Как тамагочи, который никогда не умрет, даже если про него забыть на пару лет. Махать перед ним косточкой, но не кормить. Долго-долго выгуливать. Мариновать в доступности. И не давать намека на ласку. Ну как перед такой малышкой устоять?       — Куро, я домой пошел. — Он мнется с ноги на ногу и оттягивает руками карманы форменной толстовки вниз. Выглядит дурацким и неуклюжим, забитым хикканом. А потом поднимает голову от земли туда, в небо, где среди звездочек, совсем рядом с Луной, торчит такая растерянная мордашка лучшего друга. С детства. — Ты со мной? — Козуме смотрит из-под ресниц, тянет взглядом по глазам, спускается на губы и по-кисьи облизывается. — Дома никого нет.       Балуется.       Такая сладкая малышка. Уже совсем другая, когда вот так. Будоражащая, обещающая, соблазняющая. Подступающая и подкупающая. Дарующая доступ.       Куроо по-обычному корчится, сминая губы в ухмылку и складывая домиком брови, щурится. Волосы от ветра качаются — или качается сам Тетсуро от сумасшедших земных амплитуд. Он уже давно не уверен, что у него получается сдерживать это свое большое и необратимое внутри тела: в висках стучит, руки дрожат, и Земля вот-вот сойдет со своей орбиты и врежется в Солнце.       На грани своей собственной слышимости, сквозь грохот падающих домов и подскакивающих машин, под мелодию взрывающихся заправок и лопающихся лампочек в фонарях, хмыкает:       — Не спрашивай.       Самый настоящий конец света. Очередной. Куроо радуется, что всегда под рукой носит свой тревожный чемоданчик: презики, смазка, что-нибудь сладенькое, потому что глюкоза поднимает настроение. Ну, на потом, когда пары ядерного гриба уже разрушат все живое, и на пепелище придется собирать себя заново.       У Кенмы мало вещей, которые он от души бы любил. Приставка, духота в комнате, трахаться с Тетсуро до дрожащих коленок. Единственное «да», которого Куроо достоин — смех, и только. Вот такая вот многолетняя дружба — вместе молчать, шипеться, притворяться, а потом самозабвенно ебаться на застиранных простынях. Устраивать киномарафоны, пихаясь локтями и коленками. В палатках летних лагерей дрочить друг другу и закусывать тонкий плед, чтобы не было слышно. Нелепо переругиваться на тренировках. Опасно фистинговать на задних сиденьях автобуса в ночных школьных поездках до какого-нибудь пригородного музея, пока остальные спят или пялятся в наушниках в телефоны. Слушать сопливые звонки, когда родители снова ругаются и кричат о разводе. Облизываться и звать в гости. Не целоваться, потому что друзья не целуются.       Кенма улыбается только краями губ — превращается в того себя, который принадлежал этой их ебучей дружбе. Тетсуро, по взмаху волшебной палочки, эволюционирует тоже — из растрепанного и растерянного — так привычно растекся в улыбке и — в обычного себя, общего, всеми обожаемого. Такого хитрого и ласкового, игривого. Такого, который нужен Кенме, когда под ширинкой все сводит от желания и требует внимания.       Кенма на пороге дома, сразу за щелчком замка двери, стягивает с него толстовку вместе с футболкой. Дрожащими руками ведет по изгибам плеч, груди и пресса, расстегивает ширинку. Врезается острыми клыками в ключицу. Все быстро-быстро-быстро, чтобы добраться уже туда, до главного, где будет апогей их дружеских отношений.       — Куро, Куро… — Козуме как заведенный, трется мартовской кошкой щекой о ширинку, ластится, смотрит томно, водит руками по телу. Тетсуро бьется затылком о стену и смотрит в такой темный и пустой потолок. — Эй, Куро? — Он пальцами обхватывает его запястье — пальчики в круг не соприкасаются. — Эй… — Шепотом, и Куро опускает голову. Смотрит в такие темно-карие глаза, мутные, замазанные возбуждением, как мастикой, противной и приторной. — Ты думал обо мне?       Опять это. Старается не закатывать глаза и не вздыхать слишком громко и раздраженно. Сладко улыбается и запускает пальцы в чужие растрепанные волосы. Хмыкает — теперь малышка не против.       Сколько они не виделись? Куроо не считал, конечно же, не считал. Не растягивал шаги от дома, пока мать чуть ли ни за шкирку не затолкала в машину. Не переводил в поисковике дни в часы и минуты. Не высчитывал на картах метраж. Он наконец-то навестил бабушку в Аракаве. Врал, что в глухой деревушке нет связи. Очень сильно скучал.       Ты думал обо мне? Думал?       Тишина — ответ — затягивается. Куроо думает о всех тех девочках, что в Аракаве так же симпатично стояли перед ним на коленях. Вспоминает, как тянулся в задний карман за презервативами. Как аккуратно прикусывал шеи, как целовал в губы — с языком, по-взрослому, по-французски. Как пел им всем красивые песенки, что у него никого нет в Токио и он ни к чему не привязан. Заигрывал, флиртовал. Вспоминает, вспоминает, вспоминает, как трахался с ними в разных позах. Как сжимал, массировал, вбивался. Как каждая стонала и выгибалась.       Думал ли он о Кенме?       — Постоянно.       Козуме под ладошкой мажется, тает, а не вспыхивает. Растекается — как будто в нем есть что-то большее, чем очень красивое пустое место. Опять облизывается. Слюняво, сочно, глубоко и интенсивно показывает, что думал о нем тоже. И о чем именно. Обхватывает этими своими гребаными дурными пальчиками вокруг и водит вверх-вниз, презентуя больные фантазии. Тянет языком внизу, под и между, всасывает в рот и перекатывает — я тоже о тебе думал, Куро.       Член стоит показательно — это от большой любви. Даже если протрахаться две недели до звезд в глазах, на Кенму не может стрельнуть холостой. Не только на такого Кенму, которому бесполезно показывать эти чертовы звезды — он все равно будет тыкаться носом в шею и лезть рукой в трусы. Но и на того, дурного и задроченного учебой и приставкой, — в которого с самого начала глубоко и по уши. Ну да, это большое и необратимое.       Наверное, прошло еще мало времени, чтобы мысль свыклась, превратилась в навык, отточилась до рефлекса. Мысль — она все еще колючая и больнючая, вжимает пальцы в загривок, кислой слюной стекает по горлу. Они уже очень давно не друзья. Так что глупо все это — прятаться в недоступности сети или отказываться от поцелуев. Пытаться не переступать черту, которой уже давно не было. Бояться попасть в то место, где они на самом деле уже давно и по макушку встряли, но вроде как… Ничего и не было. Кенма отсосет ему от души, поконючит, а потом опять будет стряхивать с себя ненужные прикосновения. И совсем не потому, что неприятно.       У Кенмы какая-то другая черта, точно не дружеская — своя собственная.       — Эй, киска. — Куроо ему улыбается через темноту комнаты и свою челку.       Козуме смотрит снизу вверх, натягивает щеку — чертовски горячо.       Может, он его и не любит вовсе. Вообще никакой любовью.       — Глубже. — И давит на затылок.       Зато сосет охуительно.