Мизантроп

«Blackened pride still burns inside

Почерневшая гордыня пылает внутри,

This shell of bloody treason

За благостной личиной этого кровавого изменника.

Here's my gun for a barrel of fun

Вот моё оружие, немного повеселимся

For the love of living death

Во имя жизни, что хуже смерти.»

Iron Maiden — 2 Minutes to Midnight

       Мысли насквозь пропитались озоновой сыростью и туманным запахом дымно-древесного дождя, чтобы загустевшая кровь забродила в головных сосудах с обросшим тромбозом. Белеющее одеяло ранних сумерек осадило тень от дневных улиц в отражение влажных дорог, размывая плывущий фонарный свет, размазывая краску сиянья по грубо высохшему холсту.       Зеленоватый искусственный свет мазал выбеленные больничные стены созревшей плесенью под зловещее моргание дальней лапмы и тихое, но назойливое её жужжание от перебойной местной электростанции. Заледенели вылизанные блики на размягших от воды спутанных волосах, ороговевшую кожу всё ещё покалывал холод, но более душещипательный в сравнении с уличным и его шлейфом свежей мягкости. Недалеко дышащий туман плыл вдоль троп дорог и отбрасывал чернеющие силуэты с чернеющими зонтиками за береговым горизонтом, что осел белой облачной ночью, от которой отделял лишь один порог в другую реальность. С искусственной кожи матерчатого пальто срывались остаточные капли, собравшись в кляксу лужи под ногами, и каждая последующая разбивала водное стекло вдребезги. Дождь залил желтоватую плитку холодом и мокрицами.       Неестественно холодный свет и обрисованная по углам плесневелая тень вместе с резко пробирающим запахом неизвестной спиртовой настойки вызывала глубинное отвращение, созревшее комом под кадыком, но рассыпчато белый промозглый туман тоже отдавал неприязнью слишком глубоко, чтобы дать объяснение. Это было отдалённым рефлексом, отработанным и утерянным в собственной памяти, и его мысли бились о размягченные стенки, разбивая неуправляемо друг друга и собираясь по мелким кусочкам в новое уродство. Белый свет имел вид света тошнотворного.       Мысли... Мысли мешали думать — парадокс. И чем их больше, тем больше ставится под сомнение его здравомыслие, не имевшее упорядочности и плотного расписания.       — Мне к заключенному пациенту по предоставленному разрешению, — литую сталь в этом голосе ковали годами, прогоняя через жаровни и олоденение, чтобы в итоге получить безупречный металл. Кажется, собственное дыхание его не грело лёгкие, раз так часто он горячил их пачкой сигарет, и взгляд морозил тушу перед собой, точно перед убоем. Удостоверение следовательского комитета выглядит поношенным и слегка смято пронесенным сквозь года службы, но с каждой фотографией он стареет вместе с этой работой, которой не хватает молодой крови. — Капитан юстиции Александр Николаевич Воронцов. Заключённый пациент — Азриэль Юдович Левит.       — Посмотрим, — гнусаво тянет лысеющий врач с блеклым от пыли и ветхости пенсне, цинично поглядывая из под седых реденьких бровей на покатые широкие плечи и массивные скулы, но в основном — на влажное пальто, с особым скепсисом сверяя служащего по фото. Упрямо видится с чужим взглядом, подобно какой-то крысе у ног, маленькими глазенками вглядывается и вновь опускается к журналу и прочей макулатуре. Уголок губы скривился в небольшой, но едкой антипатии, но тот хранил своё лицо. — Левит... Значит на «Л», — кратко плюёт на пальцы и звонко шуршит страницами, беглым мышиным взглядом ловя буквы на бумаге. — Леваков, Левская, Левковский... Левит. Да, есть такой товарищ, — врач машинально поправляет пенсне на сморщенном носу и вновь смотрит исподлобья. — Так Вы по разрешению на посещение больного заключённого?       — Именно так, — с губ слетает даже несколько обречённый, по-горькому усталый вздох, и веки сами тяжелеют и сползают вниз. Эти пустые бюрократические разговоры вытягивают из него крепкие жилы и сосут кровь, пользуясь нечестным манёвром с отвлечением внимания. Тупая ломкая боль сводила плечи и укоренилась в самих костях, пока кровь разносила медленно действующую язву. Под кожей виска опасно пульсировала вздутая вена, но ему нельзя ложится спать и смыкать глаз. Сложно уснуть из-за буйства кричащих мыслей и смердящих разговоров, где первые перебивают вторых и наоборот.       — Могли бы и не следить так на полу, нам потом это всё убирать после Вас, — эта гадкая крыса небрежно закатывает глаза на висячий лоб и с большим одолжением, словно с барского плеча отдаёт поношенный больничный халат, а руку выбрасывает по направлению к ведру с чистыми бахилами. Противная зеленоватая лампа сильнее разъедала глаза кислотным светом, а вены вновь взбухли под рубцовой белеющей кожей на кулаках. Мигрень пожирала мозг изнутри, как маленькая уховертка, и живущее во снах воображение облилось приятной кровью. Он не должен думать об этом, ведь он выше этого, но порой хочется сделать шаг. Не шаг — бросок. — И не забудьте поставить подпись.       Но Александр слишком сдержан, чтобы броситься без задних мыслей, и слишком принципиален, чтобы промолчать.       — Я Вас понял.       Дальние коридоры порой совсем гасли, будто бросая длинный тёмный занавес в пол, за плотной тканью которого скрываются декорации со скелетами. Такая же неестественно искусственная тишь будила подсознательную тревогу, и собственные шаги по клеточному полу становились смертельно звонкими — каждый неосторожый стук иль шорох эквивалентен вскрику. По потемневшим, уже с морского цвета отливом стенам скользили знакомые с улицы тени, но уже в обличии мельно белых призраков, пугливых и молчаливых, чахлых, будто заражённых местным грибком, ведь за бетонной стенкой камеры спят подкроватные монстры, желающие лапами ухватиться за бледные босые ноги. Главное правило — не кидать кусок мяса за прутья решётки вне обеденного времени.       Острый запах медикаментозной химии разжижал мозг до кисельного состояния, и стены желтели вместе с побледневшим лицом. Голодных тварей здесь не лечат пустыми словами сострадания и наигранного понимания, а лишь притупляют разгульный голод введённой инъекцией. Здесь пахнет зловонной смертью сильнее могилы и свежего, едва отошедшего от дел тела, ведь это учреждение специализированно на природных и общественных отходах, мёртвых клетках единого организма. Настолько въедливого в мораль запаха больше не сыщешь, кажется, что даже собственное дыхание ею пахнет — этой гнилью внутренностей и бредевшего рассудка. Мигрень вновь трясла отягощенную голову.       Неисправная лампа громче зажужжала и, пару раз сбито моргнув, отключилась.       — Надо же, Шерлок пришёл навестить Мориарти.       Последний раз он слышал этот голос в очередном глубоком сне, преисполненном знакомым сценарием насильственной смерти, когда он воочию видел вопиющую бесчеловечность, но был не в силах противостоять ей. Он просто отпечатался чём-то далеким, закадровым, и деньги за купленный билет на кровавое шоу уже были помечены маркой «уплочено». Левит был одним из его самых громких и трудоёмких дел, тянувшихся годами бестолковых преследованний и ненужных жертв, но закончившихся здесь — рядом с этой камерой. И Александр снова к ней вернулся, чтобы увидеть эту ушлую улыбку.       — Дело есть, — следователь никогда не выбирает между лирическим отступлением и грубым, бестактным, но плодовторным началом. Но он слишком хорошо знал чужой сардонический характер и знал всю недопустимость разговор не по теме, ведь подвешенный язык был на многое способен. Но убивал он не только словами: белые рубцы на отродясь смуглых, но под ярким светом побледневших ладонях и поверх запястий тому участливое подтверждение. Грамотные слова и хирургически точечные действия создавали дремучую смесь успеха и загадки для полиции, но в своё время никто бы и мысли не допустил, что талантливый патологоанатом и верный делу и правосудию судебный медик в одном лице сочетается с алчным психопатом, любящим кровавые деньги и умеющим совмещать не только общественно уважаемую профессию и карательную наживу, но и полезную выгоду с приятным послевкусием. Люди для него не были чем-то уникальным и неприкосновенным, всегда оставляли после себя лишь смердь и гниющее тело, ведь смерть столь же естественна, как и рождение.       — А выгодное предложение есть? — Азриэль прикрывает светлые очи и выгибает брови, не теряя своей больной радости. Его удивление можно было назвать даже приятным, когда он заметил это знакомый суровый взгляд, разрезающий мягкие ткани. Как жаль, что преступнику был страх неведом точно также, как и совесть и что-то тёплое в принципе, кроме сердца, стучащего по сей день. В холодном серебре мелькает блик заинтересованности.       — Посодействовуешь расследованию — будет больше гарантии выйти отсюда досрочно, — приходить с пустыми руками, конечно же, не было особо смысла, да и убить двух зайцев никак не получается: ради одного успеха приходится жертвовать другим, не менее важным и ценным. Он слишком многим жертвует в последнее время и чувствует, что с медленным мучением приближается к своей границе, но гордое упрямство ставит исхудалую клячу обратно на копыта и гонит, гонит хлыстом вперёд. Он устал, сильно устал и лишился нормального сна и обеда, не видя ничего, кроме уложенных в один ряд чёрных пакетов и толпы беспокойных и гневливых, стада напуганных баранов, что неслись прочь от опасности, когда она даже не подошла.       Нелицеприятный снимок вкладывается в чужие руки, сверкая глянцевым покрытием на обжигающей лампе. На секунду лицо Азриэля даже становится каким-то задумчивым.       — Это последнее из серии убийств на данный момент. Произошло три дня назад, недалеко от лесополосы.., — дальше Левит почти не слушал, ибо зацепился взглядом за выцветшие глаза напротив. Привычное гнездо волос теперь было похоже на настоящий ворох твёрдой соломы, пока кожа иссушилась и побелела. Странное чувство грядущей болезни тронуло мысли, заставило задуматься. Насколько плохи стали дела, или это лишь дело времени, которое разум не выносит? — Ты меня слушаешь, черт возьми? — угрожающий рык, прогремевший даже несколько приглушенно.       — Выглядишь ты как-то совсем тухло, — в конце концов лирическое отступление возникло само собой, заглушая остатки доклада по последним событиям. В голосе будто ощутима скорбь, но это лишь муляж — Азриэль просто констатирует то, что видит сам, и не знает, чему тут сочувствовать. Просто хочет объяснение лично от Воронцова, чтобы в очередной раз доказать себе, какой он проницательный. Годы в закрытой тюремной лечебнице тоже чему-то учат бездушных негодяев. — Сколько, говоришь, дело никак не закрывается? Полгода?       — Это уже не твоего ума дело, — запах открытой раны и проступившей по краям крови пробуждает огонь азарта и хищный голод. Напротив вновь взъелась гордость за такие провокационные описи, но Александр, впрочем, никогда и не выглядел молодо и бодро за все годы, ведь привела его в комитет не жажда защищать гражданских от страшной несправедливости, а лишь чувство неупокоенного возмездия, косвенно касающейся той самой несправедливости — если бы по возвращении с фронта ему со всеми безликими соболезнованиями не сообщили, что тело его единственно любимого человека обнаружили в сточных водах со следами сексуального насилия, его нога никогда не ступила бы в эту яму. Он слишком высоко ценил свои силы, а не себя, и с каждой новой возвышенностью сильнее падал, разбивая локти, пока отночи к ночи вместо желанного спокойствия получался выбор между всё ещё живущим внутри тревожным кошмаром и окончательно иссушающей бессонницей, и собственный психотерапевт лишь разводил руками, ведь его полномочия заканчивались там, где Воронцов должен был работать уже сам. Ему моментами тишины казалось, что он умер ещё тогда, после роковой новости, ведь давно осознал — ничто не вернёт его молодую супругу обратно, никакое новое торжество мнимого правосудия, ведь теперь он просто разлагается, теряя здоровье и внутреннюю веру в человечность любых людей. Он ступил туда, куда не должен был ступать никогда ради личностного баланса.       Но почему... Почему его вложения не окупаются? На сколько метров надо прыгнуть выше головы, чтобы служить поистине достойное, искреннее признание своих трудов, одну благодарность, но сердечно горячую, может даже слезливую. Его карьера и без того зашла в тупик — не может разыскать убийцу целых полгода даже при наличии улик на руках и уже прибегает к абсолютно таким безумным методам, как втягивание в дело такого же безумного убийцы, чтобы клин клином выбить. Эта уже черта, грань болезненного отчаянья и собственной непризнанной беспомощности, что собственное присутствие становится лишь лишним грузом, а рассудок — больной птицей того же кривого полёта, что и психопат-патологоанатом, который сочувствует лишь тому, что попался на своих злодеяниях, в котором нет ни любви, ни жалостливых порывов, который лицемерно прилежно себя ведёт на глазах врачей, но одна только установка законов из джунглей, где сильный всегда съест слабого, живёт в нём и несломима никакими препаратами. Он сам врач и понимает все манипуляции с примитивнейшим устройством среднестатического человека, которому ведом страх и бурные эмоции. Никогда не любил работать с живыми людьми.       Но одна из доктрин Левита Александра даже успокаивала — справедливости не существует ни в каком понимании. Это фикция, изобретённая ради оправдания тяжёлых мстительных желаний, чтобы сердце перестало ныть от собственной немощности перед сильными. Но сильными тоже отнюдь не рождаются, как ошибалась Раскольникова теория, и тоже многим жертвуют, зачастую своей душой, чтобы отделить кору от дерева и никогда не вспоминать о средствах на пути к цели. А сильных в свою очередь уважают за неимением выбора, всегда уважают, и путь к сумасшествию от разочарования и апатии после многочисленных жертв и невосполненных наград есть путь естественный.       — И тебе пора на покой, если не хочешь уже по собственной вине оказаться здесь, — Азриэль снисходительно усмехается, выглядя расслабленно и даже мудро. Стоит ли этой мудрости верить — вопрос с подвохом. — Хотя тут довольно спокойно и даже безопасно внутри камеры. Знаешь... Просто прими это, тебе ненавистен белый свет и живущие в нём люди, ты устал быть одним из них. Но кто принуждает тебя терпеть это? Руководство, долг, честь? С кем-то из них тебя до сих пор что-то связывает?       — Хочешь сказать я такой же псих и мне надо лечиться? — кривоватый оскал обнажает верхние зубы, и почему-то грудь теснит беззвучный смех, трогающий только линию плеч. Смех истерический, заведённый только с одной проклятой мысли, отравляющей долгие годы. Он вменяем, он просто устал, а о расправе и возмездии может подумать каждый, но не каждый сможет держать эти мысли в узде. Лишь само их навязчивое наличие бросало единожды в холодный пот и награждало глубокой рефлексией перед ответственныи выездом. Он постепенно, мелким шагом, идёт к своей пропасти, куда выкинет все остатки былого. — Из нас двоих только один человек непоправимо болен, и ты сам знаешь, кто это.       — Знаю, поэтому нет смысла говорить тебе об этом, — Азриэль опускает плечи, и отросшие смоляные волны кудрей сыпятся вниз. — «Ты сам должен это осознать», как мне тут любит говорить какой-нибудь очередной псевдо-благоразумный Айболит. А уж рано или поздно ты осознаешь — вопрос другой, и можешь в итоге просто заиграться в иллюзию героя, — положенные на сердце руки тут же театрально разводятся в стороны. — Ты оглянись — эта система сосёт из тебя кровь живьём, поэтому что ты в ней рабочее звено, которое с поломкой выбросят, ведь ты уже стар, а молодёжь ещё крепкая и пронырливая, с живым умом, между прочим. Даже правосудие на деле награда абсолютно дешёвая, иначе ты бы тут не втягивал меня в ваши ментовские дела, в которых я когда-то значился сам, как разыскиваемое лицо. Это стоит того, скажи мне? Твои убитые года убиты с пользой, или их смерть была напрасной? Её смерть была напрасной?       Тишина вновь проглотила последние звуки и вторящее эхо плесневелых стен, по шее ползла венозная полоска. Точка была поставлена только что, но Александр слишком принципиален, чтобы промолчать.       — Ничто в моей жизни напрасным не было, кроме этого визита к тебе. Загнивай здесь сам, — отражение привычной стальной укладки, но которая плохо скрывала вспыхнувшую обиду. Обиду на слова и чёртову лирику, не имеющую с ним ничего общего и вообще информативного, потому что щупал пустоту и погибал от этого, свариваясь в собственном желчном бульоне. Спиртовой запах приелся, как естественный, но он оторвет это от себя и выбросит в кусты, забыв отпеть и похоронить.       «Удачи в расследовании» слышит вдогонку, но Воронцов бесится и стирает зубы в накрошенную пыль, подойдя к той самой недопустимой грани, которой потом вообще не будет — её размоют дожди. На его улице всегда будет дождь с промозглой озоновой сыростью, который прояснит рассудок и не даст сил не поддаваться змеиным речам, слетевшим с чрезмерно длинного языка. Неестественный свет ослепляет, когда хочется поднять голову чуть выше уровня горизонта, и в руках вновь оказывается родное поношенное пальто. Сжимает крепко, думает крепко и кусает язык со слабо ощутимой кровью. Пьянящий вкус.       Шаг — он покидает омут мракобесия, не роняя рассыпчатых прощаний и извинений. Вата тумана пропиталась тёмной краской, чёрной к сердцевине. Живой ветер запутался в лохматых прядях, но скользит почти неощутимо, никак не мешая мыслить. Свинцовая усталость отяготила шею с веками, баюкаясь прохладными лёгкими стихийными порывами, и Александр действительно закрывает глаза, не трогаясь с места.       Пара капель щёлкает по носу.

«When you're lying in your sleep, when you're lying in your bed

Когда вы спите, лёжа в своей постели,

And you wake from your dreams to go dancing with the dead

Вы просыпаетесь и идёте танцевать с мертвецами.

To this day I guess I'll never know

И по сей день, мне кажется, я никогда не узнаю,

Just why they let me go

Почему они отпустили меня.

But I'll never go dancing no more

Но я больше никогда не пойду танцевать,

'Til I dance with the dead

После того, как танцевал с мертвецами.»

Iron Maiden — Dance of Death