Фотографии

— Брут, будь так любезен… — Архонт делает незамысловатый жест перед светящейся проекцией нового здания Академии наук. Браслет сверкает золотом из-под рукава молодого учёного, когда тот, без уточнений, что именно нужно, подходит к столу и в несколько взмахов разворачивает стены здания, словно обёртку от конфеты. Голограмма парит над стеклянной столешницей, медленно вращаясь, и теперь, без внешних слоёв, можно увидеть планировку и инфраструктуру. Тесей улыбается, ему всегда нравилось, как у этого поколения получается управляться с современными технологиями. Сам он, сколько бы ни практиковался, не мог так легко и филигранно играть с бестелесными объектами проекций и для себя предпочёл бы реальные макеты, но приходилось признавать, что те были куда менее удобными и практичными. Он приблизился и заглянул на один из этажей — вестибюль, лестницы и лифты, ведущие во все концы будущего строения. Место, в котором всё будет по последнему слову техники, никакой бумаги, никаких карандашей, только самое лучшее для молодых умов Полиса. — Вам нравится, Архонт? — парень немного нервный, хоть и старается держаться уверенно, Тесей прекрасно всё видит. — Это я должен спрашивать, твоим друзьям там работать, вашему поколению нужно совершенно иное, нежели мне. — правитель бросает взгляд на фоторамку на краю своего стола, она — не вписывающийся в интерьер отзвук его прошлого, потрёпанный временем, словно звук горна среди нежного перебора арфы. Брут перехватывает его взгляд и сглатывает. — Да, это то, что нужно… — он быстро сворачивает голограмму и отступает спиной к выходу. — У меня много дел, если позволите. И, не дождавшись ответа, уходит. *** Губы нещадно сохнут, пока Брут почти бежит по улицам в свои апартаменты. Фраза Архонта напомнила ему о недавнем разговоре с Бродягой. О разговоре, при мысли о котором его кожа до сих пор фантомно воспроизводит ощущения от лучей реального солнца. На столе правителя групповое фото: он сам, молодой Бард — угадываемый по гитаре и отличительным вытянутым чертам — и двое других молодых людей, лица которых Брут никогда не видел, но которые кажутся смутно знакомыми. Это другое фото, не то, что стояло раньше на столе, о котором рассказывал Бродяга на рассвете, пробередившее в трепетной душе изгоя рану и всколыхнувшее память об ушедшей матери. Это другое бумажное фото. Предыдущее Брут тоже видел, но никогда не обращал на него должного внимания не привыкший лезть другим в душу. У Брута сводит челюсть. — Моему поколению… — шепчет золотой, когда оказывается у себя. Он оглядывается, словно кто-то мог бы его увидеть, хотя Фемида здесь отключена, и вытаскивает из-под шкафа небольшую коробку-тайник. — Да что вы вообще знаете о моём поколении, или обо мне… — О, если бы только Архонт увидел её содержимое, остался бы он так уверен в современности мышления своего главного помощника? Эта потрёпанная коробка много лет назад хранила в себе на тот момент новые белые кроссовки, которые восьмилетнему Бруту вручила воспитатель с комментарием: «Носи аккуратно, это подарок от наших меценатов, ты должен это ценить». Оказавшись в руках мальчишки, кроссовки куковали в своей темнице лишь пару минут, после чего коробка была аккуратно подписана с внутренней стороны, наполнена ценными вещами и задвинута глубоко под кровать, в самый угол, за пакет с запасной курткой. Брут вздохнул, на губы сама собой наползала тёплая улыбка, он помнил, словно это было вчера, как посчитал свой поступок верхом рациональности. Ведь в голове меленького мальчика идея сделать из непримечательной обувной коробки тайник была просто гениальной: плотный картон, покрытый цветным напылением не пропускающей воду краски, с маленьким магнитом, не дававшим крышке открываться, даже если та заваливалась на бок, идеальное место, чтобы прятать все свои главные ценности, одними из которых были три маленькие фотографии. С годами количество снимков росло, все они были подписаны сзади датой, временем и местом съёмки, а одна даже подпалена с нижнего края, это Икар опрокинул горелку во время эксперимента. Пока все хранили воспоминания в цифровом виде, Брут, словно старик, трясся над откопанной в кладовке детдома и отремонтированной камерой времён первого поколения. Икар никогда не укорял его, только смеялся, что будь он на его месте, давно бы растерял все фотокарточки, Лея же… шутки девушки вспоминать не хотелось. Хотя и с ней в коробке был небольшой снимок, сделанный во время новоселья Икара, когда тому только вручили платиновый браслет. Перед мысленным взором снова всплывает фото с рабочего стола Архонта, и Брут не выдерживает. Весь сегодняшний день он провёл в беготне из одного конца города в другой, мучаясь с согласованием того самого проекта новой Академии наук, а последние пару часов и вовсе провёл в плену кабинета Архонта, под цепким взглядом прозрачных глаз, и сейчас телу бы требовать от него скорейшего отдыха, но у парня зубы сводит от странного раздрая. Он смутно осознаёт, как накидывает куртку, хватает коробку и вылетает из апартаментов, пересекая улицы. Специально выбирает те, что более безлюдные. В Полисе такие, как он, всегда должны служить примером, отражать то, как в их прекрасном городе всё хорошо, но у Брута сейчас нет сил на искусственные улыбки. Он понятия не имеет, как добирается до границы с пустошами и выходит за периметр, просто идёт вперёд, оставляя позади высокие технологичные здания, потом пятиэтажки трущоб, полуразрушенные постройки времени до падения неба, и наконец за спиной оказываются густые заросли и открывается мир, что-то вроде степи, которую описывали предки в книгах. Костры изгоев для него словно путеводные звёзды, собранные в единое созвездие. У его личного созвездия дым столбом в небо и запах людей. Брут лишь побывав в лагере узнал, что люди и их жилища имеют свои запахи. Кристально чистый Полис не допускал такого. Проветривание, дезинфекция и новые ароматы для апартаментов от лучших химиков. У изгоев иначе, поэтому, когда он оказывается у низкой постройки с голым шифером на крыше и тёмной тряпкой на месте двери, потому что «иначе жарко», в нос бьёт тот самый запах, составляющие которого он ещё не может узнать. Местные уже не обращают на него практически никакого внимания, лишь старшие кивают приветственно и дают знаки волчатам, которые слишком пристально смотрят на визитёра своего вожака. Вероятно, шестым чувством догадываясь о нём, Бродяга выглядывает из своего импровизированного убежища и, видя что-то своё на лице Брута, даже не здороваясь, тянет того внутрь, долой от чужих взглядов. Резкое движение сопровождается перезвоном его кулонов. — Не поздновато ли для прогулки? — в голосе изгоя издёвка, смешанная с беспокойством и щепоткой раздражения. — Скажи, что в этой коробке у тебя оружие, и ты не шастал только что совершенно беззащитный по тёмному лесу окраин. Брут поджимает губы и опускает глаза, избегая взгляда Бродяги. Всё случилось так внезапно… это резкое желание быть именно здесь… оно, по ощущениям, растворило ему весь мозг. — Блять, сколько раз я тебе говорил… — голос у Бродяги рычащий, с нотками безысходности, как бывает у родителей, которые сотню раз повторяют чаду одни и те же простые истины и слышат повторный вопрос вновь и вновь. И да, золотой помнит все предостережения, которыми осыпал его изгой, стоило им сблизиться достаточно для уместности таких нравоучений. Тот даже вручил парню один из своих складных ножей на всякий случай. Не слушать его слова было поступком глупым и не дальновидным, особенно с учётом того, что водилось в прилежащих к Полесу лесах. Но Брут просто… Золотой поджимает губы сильнее, эмоции в его голове слишком сложные, слишком запутанные, слишком… Просто слишком. Кажется, наконец заметив его состояние, Бродяга обрывает свою тираду на полуслове и трёт пальцами переносицу, после и вовсе накрывая ладонью всё лицо и с силой нажимая на глазные яблоки. У него нет сил и жестокости отчитывать такого Брута. —Ладно… Ладно. — вздыхает и складывает ладони друг к другу на груди под бусами, сделанными Музой, в жесте, который явно был перенят у Барда. — Но я правда надеюсь, что это настолько важно. Брут не произносит ни слова, попросту не доверяя своему голосу, лишь подходит к столу и ставит на него коробку. Ладонь замирает на крышке в нерешительности, и золотой таки давит из себя слова. — Мы говорили о воспоминаниях. Тогда… — флэшбеки яркими картинками проскальзывают перед глазами. Лучи восхода, прижатая ветром к земле высокая трава. Кулон-монета на чужой груди… — Ты сказал, что мы можем фотографировать любой момент и смотреть на его цифровую копию, что в ваших символах больше души и чувств, но… Я… Слова больше не идут, он просто подцепляет крышку, откидывает её, обнажая содержимое тайника, и отходит в сторону. Ощущение такое, будто только что перед Бродягой грудную клетку разворотил, чтобы показать сердце. Изгой приближается осторожно, видя чужое состояние он ожидает чего угодно, и первые пару секунд даже размышляет над тем, чтобы сначала подойти и прижать к себе слишком растерянного и опустошённого браслетника, но передумывает, натыкаясь взглядом на содержимое коробки. Старые фотографии… Такие он видел лишь у двух близких ему людей, у Барда, что было логичным, ведь вожак изгоев был старше любого жителя пустошей или даже Полиса, и… У собственной матери… которая хранила при себе два маленьких опалённых фото. На одном она была с группой по-изгойски одетых мужчин и женщин, юная, с короткой стрижкой, она скалила зубы с фотоснимка не хуже трупоедов. На втором уже женщина была также не одна, лица второго человека не было видно, именно в этом месте бумагу сожрал огонь, но его мама на фото выглядела счастливой, а Бродяга был почти уверен, что широкоплечая фигура рядом с ней была с Тесеем. Позже он увидел копию этой фотографии в злосчастном кабинете на последнем этаже Полисовского небоскрёба. Будучи маленьким мальчиком, Бродяга забрал те фотографии из её кармана, когда собирался хоронить тело любимой матери меж корней огромного дерева. Сейчас, смотря на такие же, только явно более свежие снимки, он не мог сдержать восхищения. Он не ошибся в Бруте. Этот браслетник точно не был обычным, не был просто винтиком системы Полиса, он был особенным. — Я могу взглянуть? Брут делает смазанный кивок и ещё сильнее поджимает губы. Стопка снимков, перетянутых резинкой, удобно ложится в руку, и изгой начинает рассматривать их с конца, видя, что на обратной стороне каждой подписаны даты, координаты и даже персоналии. Так делали в учебниках по истории прошлого, которые Бард заставлял его читать в детстве. Только там были политики, писатели и деятели наук, а на фотографиях Брута — его семья. Сам он так бы не выразился, воспитание и полисовская выправка, пока ещё не выжженная из его мозга Бродягой, не позволила бы. Но это не значит, что это не так. Вот фото Брута и Икара, совсем ещё мальчиков, им на ней, судя по датам, по десять лет, оба держат в руках странные приспособы, изготовленные кустарным методом из, как выражался обычно изгой, «говна и палок». У Брута здесь нет пары зубов, а волосы длиннее, чем сейчас, и закрывают уши, он настолько очарователен со своей по-детски широкой щербатой улыбкой, что сложно поверить, будто браслетник в берлоге Бродяги и он — одно лицо. На юных учёных футболки, и изгой может видеть голые запястья, но уже на следующем фото ненавистные браслеты окольцовывают руки обоих мальчишек, им тут по 14, Икар сияет, указывая пальцем на платину, а вот Брут… У него золото, но лицо словно сбрызнули холодной водой и протёрли от всех эмоций. Далее какое-то мероприятие, может быть, выпускной или что-то вроде, красивые парадные костюмы с окантовкой в цвет браслетов, Бродяга соврал бы, сказав, что ему не нравится Брут на этом фото, красивый, с ноткой собственного достоинства в ухмылке и бокалом какого-то алкоголя, жаль, глаз за неоновыми очками не видно. Он перебирает дальше, скользит взглядом по лицам, датам… Последнее фото совсем недавнее, и лишь взглянув на него, Бродяга замирает, на нём он сам, точнее, его силуэт в свете раннего солнца, рыжие пряди похожи на пламя в его лучах. —Когда?.. Глупый вопрос, он лишь однажды заснул в апартаментах браслетника. —Прости, я не смог удержать себя. — Брут выглядит растерянно виновато, он поджимает пальцы, словно замёрз, и всё порывается приблизиться, но душит в себе эту потребность. — Ты говорил о символах. На память… Это мои… Бродяга аккуратно перебирает снимки и усмехается. Не зря этот браслетник стал для него особенным. —Нужно будет сделать нормальное совместное фото. — Бродяга цокает языком. Брут вскидывается и, видя тёплую улыбку на потрескавшихся от пустошного ветра губах, неожиданно для самого себя влетает в изгоя, обнимая его и пряча лицо в пахнущих костром волосах. Тот, чуть пошатнувшись, приподнимает уголки губ в ответ. Они стоят словно склеенные несколько бесконечно быстрых минут, пока Бродяга мягко водит горячими пальцами по коже у самого воротника белой форменной куртки, поднимая волоски на чужом загривке. Хочется прильнуть к коже губами и, втянув брутовский запах, не смешанный ни с кем, кроме пыли пустошного ветра, оскалить зубы в широкой улыбке и стиснуть клетку объятий до запирающего щелчка. Брут — очень особенный браслетник. Куда особенней своего платинного дружка или хитрого кукловода технологичного города-монстра . Его ладони стискивают потрепанную майку Бродяги, прижимают ближе, так что кулоны отпечатаются на коже обоих клеймящими метками, взглянув на которые, можно было бы решить, что они половинки единого целого. Нет слёз, даже дыхание почти беззвучное, но когда изгой отстраняется, по-звериному наклонив голову, заглядывая в чужие глаза, в тех столько благодарности и не разобранной на составляющие боли, что он просто откладывает фотографии в коробку и тянет Брута на свой тюфяк, сворачиваясь вокруг него в объятиях почти по наитию, начиная мычать тихую мелодию, и лишь спустя минуты, когда его аккомпанементом становится мерное сопение, понимает, откуда её помнит... Смаргивая слёзы, Персей старается отбросить мысль, что слова он совершенно забыл, как и голос той, что пела.