Back to XSSR

Между двумя ночи, когда Петрович из комнаты за стенкой приползает домой на бровях, и четырьмя утра, когда Глаша из дальней встает на утреннюю смену, есть благословенные два часа, когда жизнь в коммуналке замирает. Полтретьего, словно по будильнику, Эдик просыпается, сует ноги в разношенные тапки и идет курить на общую кухню, прижав к груди потрепанный библиотечный томик.  Марья Семеновна, когда видела его с книгой, дразнила “интелихентом”. Он знает, как глупо выглядит сталевар первого разряда, в гамашах с вытянутыми коленями и драной майке, читающий Достоевского, но все лучше, чем бухать. Тем более за пьянку его погонят, как пить дать погонят, им и так только повод нужен, чтобы избавиться. Еврей, сын врага народа. Один черт, что при Никитке реабилитировали, сейчас это все равно пятно. Мама, когда жива была, говорила “пария”. Сейчас бы сказали - "ненадежный элемент".  - Эх, Эдик, - вздыхает Семеновна, когда они по утрам сталкиваются у плиты. - Смотрю я на тебя… ты мужик видный, а один. Бабу бы себе нашел… Эдик только ухмыляется так, что Семеновна украдкой крестится. Он уже нашел себе однажды “бабу”, и что с того? Хуй встал на нее как следует ровно один раз, да так неудачно, что уже восемнадцатый год расплачивается.  Час покоя, три папиросы и стакан крепкого чая - вот и все удовольствие. А в шесть утра снова на смену.  Эдик возвращается в комнату и слышит, как что-то шикнуло и затихло.  - Петька, опять?  Петька молчит, но Эдик-то своего сына знает, как облупленного. - Я ж знаю, что не спишь, паршивец.  - Сплю, бать, - и главное, голосок-то такой честный, сонный. Всыпать бы ему ремня как следует, да рука не поднимается. Да и поди его, поймай, лба великовозрастного, вертится, как уж на сковороде, никакого сладу с ним.  - Слышу я, как ты спишь. Опять эту дрянь свою слушал? - Не слушал, бать, честно. Ей-богу, мог бы - выкинул бы уже этот радиоприемник к чертовой матери. Петька пацан умный, но порой мозгов у него как у табуретки. Знает ведь, что за “Голос Америки” или как там его попрут из комсомола к чертовой матери, а там и из института. И будет он потом, как папаша, всю жизнь на заводе горбатиться. Так нет же, живет, как бессмертный, да еще и патлы себе отрастил, как у девки. Радует хоть, что сам девок любит, иначе бы точно хоть в петлю, потому что чувство вины сожрало бы.  Утром Эдик пихает Петьку в бок, но тот лишь отворачивается и матерится сквозь зубы. Ремня бы ему все же, думает Эдик, но вместо этого берет чайник и идет на кухню, а через две минуты Петька уже вопит, как потерпевший, отряхивая мокрые волосы. Иначе этого дармоеда не разбудить, а проспит экзамен - слетит со стипендии, дурень.  - Эдик! - орет Семеновна из коридора. - Тебе там звонют!  Ебаный ты бог, рабоче-крестьянская армия, думает Эдик, вылетая на крик. Семеновна сует трубку ему в руки и смотрит страшными глазами, и Эдик уже знает, чей голос услышит. Только один человек во всем сраном Краснознаменске может позвонить ему в полседьмого и переполошить весь дом. Но еще до того, как Эдик что-то слышит, в животе теплеет.  *** Марина расчесывает волосы, сидя на пуфе возле трюмо, и без конца что-то говорит. Обычно в ее речах нет никакого смысла, но в этот раз до уха долетает ее недовольное: - Карлуша, ты меня слушаешь? Черт бы побрал ее ласковые прозвища, думает Карл и в очередной раз понимает, что в его жизни не было ни дня, чтобы он не припомнил папочку, записавшего сына под именем дедушки Маркса.  - Прости, дорогая, отвлекся, - Карл откладывает книгу. Обычно Марине на него наплевать, но сегодня, видимо, особенный вечер. - Я говорила, что завтра вечером еду на дачу, до воскресенья. Ты тут без меня проживешь? - Конечно, Марин, поезжай. Ну куда я денусь? Последние полгода Маринкина “дача” - это какой-то командированный латыш, но Карлу это даже нравится. Другой мужик бы на его месте ей за это ноги вырвал, отстраненно думает он, но ведь от другого мужика она бы так не гуляла. Тем более все ее ровесницы уже выглядят, как тетки, а Маринка, вон - цветет и пахнет. С такой приятно появиться на людях, не жена, а сокровище. Маринка наверняка уверена, что в ее отсутствие он приведет к себе рыжую Женечку, которая теперь служит у него секретаршей, но это не ее куриного ума дела.  В груди от этой новости замирает, и хочется прямо сейчас кинуться к телефону, но при Маринке это будет совсем наглость. Поэтому Карл послушно выключает ночник и отворачивается.  Маринка скидывает халат и ложится сзади. Ленивой рукой она лезет ему в трусы, но Карл ловит ее ладонь и отводит в сторону. - Не сегодня, Марин. Я устал. Она тут же убирает руку. Оба довольны. Маринка - потому что разыграла ласковую жену, которая вовсе не собирается двое суток давать кому-то на даче. Он - потому что снова не надо пыхтеть над ней, напрягая воображение. Пусть латыш отдувается за них обоих. Утром, пока Маринка полощется в душе, Карл быстро идет к телефону. - Эдичка, привет, - шепчет он в трубку. - Маринки не будет все выходные. Приезжай. *** Хорошо, что в цеху горячо, и что техника безопасности писана кровью, потому что иначе бы Эдик этот день не пережил. Стоит только выйти на перекур, как сразу коленки подкашиваются, и, еб твою, дожить бы до вечера.  - Максимыч, ты че? - получив тычок в спину, Эдик выплывает из дремы и уже раскрывает рот, чтоб послать нахуй, но перед ним стоит Азат, а его посылать как-то… не по-людски. Вроде и не друг он ему, но товарищ. Да и ноша у них одна на двоих - у Азата тоже родители полжизни сначала в высылке, потом в лагере. По национальному, мать его, признаку. Рожа у него красная, обожженная, со шрамом. Когда-то, наверное, был красавец, думает Эдик, но в цеху всякое бывает. И ведь даже ему свезло. Баба ему попалась красивая, любит его. Хотя кабы он себе бабу захотел, то нашел бы, ему-то с физиономией, тфу-тфу, повезло. - Че, снова Петька бедокурит? - Азат говорит с акцентом, у него за спиной смеются, но в лицо ему этого никто не скажет. Эдик не спорит - да, мол, Петька. Совсем страх потерял, из чайника с утра поливать пришлось. - Эка беда, подумаешь. Да не злись на пацана, он у тебя вон, сам в институт поступил, гордиться надо. А хошь, завтра к нам, а? Фаришта плов сварганит… В другой бы день Эдик согласился, плов у Фаришты - ум отъешь. Но придется отказаться. Мол, на речку едем, сыну обещал. И весь-то день его ебут со всех сторон, а не пожалуешься. Ритка из кадров вон тоже глазки строит. И нет бы тайком, по-скромному, так обязательно нужно подойти, поболтать. Эдик ее и себя за это ненавидит. Потому что был бы нормальным мужиком - уложил бы уже в койку, а так хуй объяснишь, почему она вокруг него вьется, а он стоит дуб дубом. Эдик честно старался отпугнуть, разыграть быдло, чтобы сама отстала, но то ли и правда у него рожа хороша, то ли у Ритки где сильно чешется, все липнет и липнет, как банный лист. Того и гляди придется ее куда зазвать, чтобы на своем опыте убедилась, что Эдик Леншинский импотент, да отвязалась наконец. Но Эдик подозревает, что она баба мстительная и всем растреплет, причем в самом неприглядном и близком к правде виде. Когда подают гудок, Эдик первый летит на проходную. По дороге хватает лихая мысль купить веник, но он вовремя соображает, что с веником-то точно запалят, тут уже никакое “побухать” не пройдет. А соседи - они везде, блять, соседи, хоть в коммуналке их вонючей, хоть в ведомственном доме. Да и сам он после смены вонючий, весь в поту, да еще небось и от волос несет котлетами, но Эдик уже понял, что это все - херня собачья. Не должен он пахнуть розами, и на черные ногти тоже всем насрать.  Консьержка смотрит на него, как на дерьмо собачье, и Эдик возвращает ей любезность, зная, что все равно пропустит, потому что велено. А указания жильцов в этом доме не обсуждаются. Для всех прочих хозяин бухает с армейским другом, и хоть вы тресните, потому что партиец - тоже человек. Впрочем, Эдик хуй клал на то, кто там что думает. Он жить летит, жить по-настоящему, в кои-то веки как человек, а не как огрызок, а это хоть в ведомственный дом, хоть в сарай, хоть вообще на свалку.  Он жмет на дверной звонок, и дверь тут же распахивается, обдавая горкомовским духом. - Ну, здравствуй, Карл. *** - Карл Федорович, к вам из обкома, - голос Женечки выводит его из забытия. Она стоит в дверях, надушенная, напудренная, почти неуместная в своем строгом костюме с партийным значком на лацкане. Карл знает, что она для него пудрится и духарится, и поэтому старательно замечает новую косынку или не забывает гвоздики на женский день, но держит на расстоянии. И даже если бы хотел, не может заместитель первого секретаря горкома развлекаться с секретуткой, сразу стукнут куда надо за моральный облик. Проще сосватать Женечке Сережку Летнева, он хоть и слепой на все свои двенадцать диоптрий, зато молодой и неженатый. И, коли совсем не ослепнет, далеко по партийной линии пойдет. - Добрый день, товарищ Ксаверьев, - дама из обкома присаживается без приглашения, и Карл только улыбается, потому что иначе таких людей не встречают. Это только для Женечки она обкомовская, а на самом деле - из ГБ, а в ГБ шуток не любят.  - Добрый день, Эмма Гавриловна. Может, чаю вам сделать? Карл уверен, что на самом деле Эмму Гавриловну зовут совсем не так, и фамилия ее совсем не Морозова, но вопросов не задает. Ему еще пятнадцать с хреном лет назад объяснили, чем чревато любопытство. Когда вызвали в деканат, как он думал, из-за пьянки, а там сидел скользкого вида типчик и задавал свои скользкие вопросы. И тогда ему объяснили - ты, Карлуша, далеко пойдешь, только иногда надо рассказывать правильным людям правильные вещи. А он был не дурак, вот и согласился.  Типчик-то с тех пор, он знал, подрос по службе, а к нему приставили эту суку перегидрольную. И ведь небось в качестве поощрения. Но и это тоже было хорошо - если там, в ГБ, думают, что он бабник, то до правды ни в жисть не докопаются.  Они заседают с Эммой сорок минут, Карл рассказывает, она слушает. А потом фыркает: - Скудно, скудно, Карл Федорович. Этим у нас занимается ОБХСС. По антисоветской агитации есть что? - По антисоветской… - Карл вздыхает, припоминая. - Ну, на этой неделе разве что анекдоты.  Он пересказывает ей новый анекдот, она улыбается, он изо всех сил блюдет лицо. А когда она уходит, Карл чувствует, как взмок под рубашкой. Каждую последнюю пятницу месяца к Карлу ходят “из обкома” и оставляют с таким ощущением, будто только что покопались прямо у него в голове. Зато уже в пять можно вызвать водителя. Квартира чудесно пуста, молчит вечно гудящее у Маринки радио. Карл на ходу снимает пиджак, вешает его на стул и тут же лезет под душ.  Надев халат, он нарезает круги по комнате. В холодильнике - сыр и докторская, в серванте коньяк, но пока Карл забывает об этом, потому что знает, что к еде они до ночи не притронутся.  На столе в кухне покрывается пылью чехословацкая ваза. Иногда хочется, чтобы ему принесли букет - хоть гвоздик, хоть ромашек, хоть анютиных глазок с клумбы. Но Карл знает, что нельзя - кто же ходит к армейскому другу бухать с цветами. Когда раздается дверной звонок, он открывает мгновенно. Карл никогда не заставит своего гостя ждать. - Ну, здравствуй, Эдик. *** Это для Ритки из кадров он импотент, но теперь хуй поднимается, как по команде. Карл стоит перед ним в махровом халате, мокрый, ладный, и Эдик едва успевает дверь за собой прикрыть, как уже трется с ним у стенки. Под халатом ни трусов, ни майки, только мокрый конец, и Эдик сжимает его своей грубой ладонью, а ртом накрывает сладкие красные губы. А губки-то и сейчас, почти в сорокет, как у бабы - красные, влажные. Сейчас бы вспомнить все, что Карлуша этими губами делал, так ведь сразу в штаны можно кончить, так и не сняв.  - Эдичка, - лепечет Карл и теребит пуговицы на рубахе своими интеллигентскими пальчиками. А пальчиками-то этими он тоже много чего делать умеет, думает Эдик, и спускает штаны - еб твою мать, нет больше времени терпеть, и так терпел весь день.  - Эдичка… вазелину возьми… - стонет, совсем как барынька, думает Эдик, но послушно лезет в карман халата и достает жестянку с розовым цветочком на крышке. Цепляет ногтем, хватает сразу на два пальца и тут же тычется в очко. С мая Маринка зачастила на дачу, так что задница у Карлуши податливая, разработанная. И Эдик толкается двумя пальцами внутрь, а сам шепчет, словно горячечный: - Карлуша… сладкий мой, хороший… И все равно жопа у Карлуши такая тесная, что яйца чуть не лопаются. А он хнычет, скребет ногтями обои и просит посильнее, а зампредгоркома кто ж в здравом уме откажет.  - Нравится тебе, родной мой? - Эдик шепчет, а у самого сердце колотится, как бешеное. Совсем как тогда, на Дальнем Востоке, когда прижимал его к сосне в лесу и точно так же бормотал всякую чушь в ухо, как девке, а Карлуша таял и надрачивал себе, закусив воротник, чтобы не орать. Тогда у них даже вазелина не было, пришлось поплевать на пальцы, но жопу эту - мягкую, нежную, в веснушках, Эдик тогда все-таки присвоил.  - Нравится, Эдичка… я так тебя ждал…  И этих слов Эдику достаточно, чтобы спустить первый раз за этот вечер. *** Пока у них передышка, они играют в шахматы. Карл морщится, потому что задница горит, но так хорошо, как с Эдиком и под Эдиком, ему больше ни с кем не бывает. Хотя, кроме Эдика, он пробовал только с бабами - много раз пробовал, изо всех сил старался, пока не смирился, что быть бабой больше нравится ему самому.  А ведь если бы родился девкой, было бы проще. Назвали бы его не Карлом, а Кларой, в честь Клары Цеткин. Он бы встретил Эдика, они ведь оба из этого дремучего Краснознаменска, поломался бы для виду, а потом дал по все щели. Родителям пришлось бы смириться, потому что когда девка приносит в подоле - тут только жениться. И не было бы ни КГБ, ни Маринки, ни партбилета, работал бы училкой в школе да раздвигал ноги под мужем. Брюхатый бы, наверное, ходил каждый год, хотя ведь есть и другие способы исполнить законный супружеский долг.  Эдик умный, даром что пролетарий, а в шахматы его через раз разделывает. И руки у него красивые, хоть и видно, что принадлежат работяге, но будь Карла воля - он бы каждый палец облизал, зацеловал до изнеможения. Иногда Эдик ему позволяет, хоть и смотрит волком, а ведь и сам туда же - когда он к нему между ног языком полез, Карл сначала чуть со стыда не сгорел, а потом так извивался, что Эдику пришлось его этим вот самым поясом от халата и связывать… Эдик вообще его жопу любит, оторваться не может. Говорит, уже двадцать лет ебу, а она все равно узкая, хотя хер у Эдика - здоровый… Карл даже тогда, в армии, когда их в баню сгоняли, ни у кого такого здорового хера не видел. И ведь почти каждый раз больно, а все равно сладко.  - Карлуша, - говорит, - я снова тебя хочу.  - Пососу тебе, хочешь? - Очень, - говорит. - На губехи твои смотрю и прямо горит все. *** У Карлуши в волосах седые нити, замечает Эдик, когда тот сосет ему, устроившись на коленях возле кресла. Но красивый он, подлец, запрещено мужику таким красивым быть. Про него самого говорят, что на морду лица он ничего, но у него хотя бы эта морда мужицкая, а Карлушу так приодень, и не поймешь, что он не баба. И ростом баба, и лицом. И дает, как баба, хоть за щеку, хоть в жопу. И любит его Эдик так, как мужику бабу положено любить. Вот только бабы ему не нужны, а нужен только Карлуша. Как-то они стащили у Маринки платье и помаду, и Карл вышел к нему, переодетый. Какая вышла цаца… Глазки голубые, девичьи, бочка хоть и выпирают, но до чего ладные… Так и размечтаешься, что у тебя женка есть, загляденье. На улице всем улыбается, но ведет себя скромно, а дома ты ее и так, и эдак… Эдик бы тогда самым счастливым мужиком был, может, и не курил бы даже.  Эдик помнит, что когда он юбку на Карлуше задрал, а там кружевные польские трусики, так совсем голову потерял. Обозвал блядью и сразу присунул, а когда Карлуша под ним забился - гладил, целовал и шептал “девочка моя”. И ведь положи ему настоящую девочку - у него даже не шевельнется. А Карлуша хоть в халате, хоть в платье, хоть в костюмчике этом своем с Лениным на лацкане, для него не просто девочка - королева. А после того, как за щеку взял, Карлуша губки отирает и пиздит, не затыкаясь. Он ведь очень это любит - поговорить. Про Достоевского, про Пастернака. Знали бы в твоей партии, как ты Пастернака хвалишь, мигом бы вылетел. Карл достает из серванта коньяк, а Эдик вспоминает, и теперь уже не такое хорошее. Они ведь после армии пошли в один институт, а через год Эдика погнали к черту и из комсомола, и из института. Он знал, за что, потому что Карлуша ему потом каялся. Не знал, мол, что и ты тоже с этими ходил. Заставили, говорит.  А ведь кабы Карлуша тогда не настучал… это сейчас Эдик понимал, что его так и так нашли бы, за что попереть, а тогда он знатно ему физиономию разукрасил, аж до больницы. И клуша эта, Маринка, все вокруг него вилась, апельсины таскала в авоське. Эдик три дня на улицу носа не казал, все думал, что из ментовки за ним придут, а оказалось - не сдал… а потом, когда встретились, Карлуша ему зарядил по морде и тут же зацеловал. Эх, было время… *** Эдик лежит на месте, где обычно лежит Маринка, и Карл не отворачивается. Даже если бы сам Железный Феликс сейчас в окно постучал бы, не отвернулся. Да хоть генсек и все политбюро полным составом! У Эдика на груди жесткие светлые волосы, и пахнет он не “Лавандой”, как Маринка, а мужиком, и Карл утыкается носом ему в шею.  - Эдичка, а хочешь меня еще раз? - Хочу, - и голос у него хриплый, прокуренный. Карл тянется рукой - и правда хочет. Он послушно раздвигает ноги. Вазелину сегодня больше не надо, у него там и так все мокро и скользко.  - Растрахал я тебя, - шепчет Эдик. Слова грубые, а голос такой, будто в любви признается. - Болит? - Болит, - шепчет в ответ Карл, и Эдик сразу останавливается. - Эдичка, милый, ты только не прекращай. Ты же знаешь, оно всегда болит, но когда ты - не больно… - Врешь ведь, - Эдик снова толкается, и теперь слышно, как он смеется. - Ты ведь тот еще брехун. Всем мозги запудрить можешь.  - Могу. Только ведь тебе я никогда не вру.  Это действительно не ложь. Врет он Маринке, когда она думает, что он подбивает клинья к Женечке. Консьержке, когда говорит, что пьет. Врет Эмме Гавриловне, что не знает, кто рассказал этот клятый анекдот. И даже себе врет, думая, что так и дальше протянет, со всем этим враньем. А Эдику он не врет. И когда Эдик хмурится и грубо шутит, что, мол, красивые бабы верными не бывают, знает, что не такая уж это и шутка. И говорит: - Эдик, ты у меня один. Ты всегда был у меня только один.