Формалин

Я стоял в дальнем углу морга. Рядом со мной расположился Дидар, но недолго: нетерпеливый, он начал расхаживать из стороны в сторону, пытаясь рассмотреть каждый из органов в стеклянных банках, открыть все баки и ящики, обсудить со всеми обстановку. Морг провонял формалином и сладковатым запахом гниющего мяса. Освещение было тусклым, холодным, ну естественно — окон здесь не было, одни только грязные витражи. Холод стоял собачий, это почувствовали все: двери здесь не закрывали из-за неисправной вытяжки. Студенты рассыпались по этому зданию, полному бочек, каталок, склянок, мусорных банок, тазов, шкафов. Приоткрыв какой-то огромный, с человеческий рост, лежавший в горизонтальном положении сундук, похожий скорее на металлический гроб, мы с удивлением обнаружили в нем множество тел, в числе которых было немало плодов, видимо, выкидышей. В мусорных же баках были органы, свалены в них так, точно это какие-то соленья. Я не трогал ничего, хоть и был в двух слоях перчаток. Невольно я глядел на Дидара, который за все это время успел перетрогать, кажется, всё, и не будь здесь преподавателя, с радостью сделал бы пару-тройку совместных фото со здешним единственным пока что целым трупом: мужчиной лет пятидесяти, худощавым, с густой бородой и шевелюрой, в которой виднелась проседь. Его лицо было спокойным, мудрым, словно перед смертью ему открылись все тайны вселенной. Когда преподаватель отошёл к другому столу, Дидар незаметно приподнял простынь, которая прикрывала достоинство этого мужчины, после чего, поймав мой взгляд, показав мне палец вверх, удовлетворённо кивнул. — Препод идёт, лучше прикрой его, — сказал я. Он вдруг вздрогнул и резко обернулся, после чего поспешно прикрыл простыней покойного мужчину. Он посмотрел на меня и, как маленький мальчишка, которого поймали за очередной шалостью, виновато улыбнулся. — Студенты, внимание, — вдруг послышался голос преподавателя, — сейчас распределяю органы. На каждого не хватит, так что объединяться будете в группы по 2-3 человека, кишечник можете препарировать вчетвером. Распределение велось по фамилии, так что неудивительно, что мы с Дидаром оказались в одной группе. Нам достались лёгкие. Суть задания была в том, чтобы сделать экспонат для музея нормальной анатомии. Теперь мы с Дидаром стояли перед длинным металлическим столом, половину которого занимала группа, работавшая над препарированием кишечника, а мы же глупо смотрели то на лёгкие, то друг на друга — оба не знали, с чего начать. Дидар, казалось, растерялся, глядя на лежащие перед ним лёгкие. Я оглядываясь по сторонам, ожидая помощи. — И что мы будем делать? — спросил я у Дидара, не решаясь даже притронуться к органу, лежавшим передо мной сероватой желейной массой. Дидар нервно переступил с ноги на ногу, после чего наконец решился дотронуться до органа. — Я не знаю, — ответил он, наконец, на мой вопрос. — Может быть их надо как-то... разрезать? — Звучит, конечно, логично, но а если мы что-то испортим? Вторые такие лёгкие нам не дадут. Ты вообще что-нибудь читал перед этими? Дидар нервно засунул свои руки в карманы своего белоснежного (думаю, подбор безупречного образа было единственной его подготовкой к занятиям) халата и пробормотал: — Я... немного читал. Но, знаешь, память у меня не очень хороша. — Тогда... может быть, ну, подождем преподавателя? Все это время мы с глупейшим выражением лица смотрели на лёгкие, словно они должны были разрезаться от одного нашего взгляда. Мы дождались преподавателя, и он, взяв ранорасширитель, начал беспощадно разрезать паренхиму легкого, показав, как нужно обнажить бронхи, после чего ушел к другим студентам. — Давай, может, ты начнёшь? — я спрашивал неуверенно, глядя на Дидара с надеждой, хоть и понимал, что знает он не больше, а кажется, даже меньше меня. Он, казалось, весь сжался, когда преподаватель спокойно начал резать легкое. Он нервно сглотнул и перевел свой беспокойный взгляд на меня. Внутри него уже полыхала настоящая паника, я видел это по болезненно внимательному взгляду, но он не хотел, чтобы это было слишком заметно. Он несколько секунд стоял столбом, после чего все таки взяв ранорасширитель в свои руки ответил: — Ну... хорошо. Я сделаю… Дидар вздохнул полной грудью, после чего все таки решился начать препарирование. Он аккуратно приложил расширитель к поверхности легкого и медленно начал резать податливую паренхиму вдоль бронхиальных ветвей. В процессе работы он периодически останавливался проверял, все ли правильно делает, и посматривал на меня, словно искал одобрения. — Ты вроде все делаешь верно... — я говорил неуверенно, низко склонившись над лёгкими, почти не обращая внимания на зловоние. Возможно, я был немного разочарован. Просто Дидар не был так уж поглощён учебой все эти месяцы, а тут он вдруг так хорошо справляется с такой кропотливой работой. Я вставал то по левое, то по правое его плечо, внимательно наблюдая за работой, иногда, по его просьбе, заправляя выбившиеся и падавшие на глаза пряди его волнистых волос. Чувствуя себя медсестрой, нет, ассистентом, я просто старался не мешать. Дидар, казалось, наконец расслабился после моих слов (хочу в это верить) и перестал быть таким напряженным. Он полностью сосредоточился на своей нынешней работе, делая все максимально аккуратно. Временами он недовольно морщил нос, чувствуя исходящий от трупа запах, но все же продолжал. Он аккуратно манипулировал расширителем и скальпелем, и вот это нечто сначала начало исполосываться, напоминая бахрому или пюре, но вот показывались главные бронхи, а после — долевые. Вот пришло время освобождать помещение для другой группы, и мы, сняв бахилы, шапочки и перчатки, выкинули их в огромный бак, уже заполненный подобным одноразовым мусором до краев. Мы вышли на улицу, нас обдало холодным октябрьским воздухом, и запах стоявших рядом мусорных баков вперемешку с подгнившей листовой и сыростью казались нам благодатью, такой свежестью. Дидар закурил, глядя, как остальные студенты рассыпаются, как бильярдные шары, выходя из морга: кто—то идёт в университет, кто—то — на остановку, мы же встали поодаль, чтобы не мешать. Я посмотрел на вспотевшее, раскрасневшееся лицо Дидара, пряди его волос все ещё липли к его лбу, глаза поблескивали. — Ты был хорош, — вдруг сказал я, сам от себя того не ожидая. Он благодарным взглянул на меня, после чего наконец встряхнул свою голову, пытаясь привести свой внешний вид в порядок. — Спасибо, — ответил он, улыбаясь, после чего наконец добавил: — А ты неплохо помог мне… — Да, был примерной медсестричкой, — я злобно ухмыльнулся. Я не мог сдержать желчи, ненависти к себе, отвращение к почти животному ужасу и благоговению перед миром микроорганизмов. Вся моя польза состояла в том, что я был почти единственным, чьи перчатки были чисты, и кто время от времени то убирал чьи—либо волосы под колпак, то помогал отвечать на сообщения или делал фото для отчёта. – Да ладно тебе! – ответил мне резко Дидар, после чего усмехнулся. Он казался немного возмущен, но пытался скрыть свое негодование за своим обычным легкомысленным поведением, — Я не считаю, что ты был такой уж плохой медсестричкой. Ты помог мне, не давал мне от страха упасть в обморок, и ты всем помогал, забыл? В конце-концов, все фотоотчеты за сегодняшний день сделаны твоими руками. Это круто, что ты не смотря на интерес, вызвался, не побоюсь этого слова, ассистировать всей группе, — он усмехнулся, а после тихо добавил, снова достав пачку сигарет из кармана пальто, — курим? А то я в первый раз даже не предложил. — Не, спасибо. Слова Дидара почему—то прорасли во мне, неудержимо, обвивали мое сердце, крепились к нему вьюном. Я невольно улыбнулся. Он выскреб из пачки сигарету, после чего ответил: — Никогда не пробовал? Он нетерпеливо, дрожащими пальцами возился с зажигалкой, пытаясь прикурить. — Не пробовал, — я пожал плечами. Дидар все так же продолжал возиться со своей зажигалкой, не отрывая от меня внимательного взгляда. — Не хочешь попробовать? – спросил он, наконец прикурив. — Нет, спасибо. Сам не можешь перестать себя травить, хочешь ещё кого-нибудь подсадить? — я ухмыльнулся, внимательно глядя на Дидара. Он, наконец сделав первую затяжку, вдруг резко выпустил клуб белого дыма из своего рта и ответил: — Не хочешь – не надо, никого я не заставляю.... Выдержав паузу, он снова затянулся и добавил: — Может, я и зависим от этой дряни, но зато с ней я немного отвлекаюсь. А то после всего сегодняшнего мне бы сейчас не помешала еще и волшебная таблетка. — Никогда трупы не видел? — я скрестил руки на груди, самодовольно улыбаясь. — Да нет, конечно, видел. Я просто сегодня немного... напуган, — ответил Дидар, после чего снова сделал долгую затяжку и выпустил тонкую струйку дыма, — знаешь что? Все это дело, с этими лёгкими, с этими трупами, вообще с этой наукой, это хрень какая-то. — Извини за вопрос, но… почему ты вообще решил учиться... здесь? Тебе ведь двадцать четыре, и ты вдруг берешь и поступаешь на первый курс. Дидар, казалось, немного растерялся после заданного ему вопроса и снова нервно затянулся. Он молчал долго, не глядя на меня, и наконец тихо ответил: — Не знаю... наверное, по глупости. Мне казалось интересным учить что—то новое... думал, у меня это хорошо получится. Шатен, наконец, отвел взгляд от асфальта и посмотрел на меня внимательным взглядом. — "Из интереса"? Так это просто... блажь? — Блажь? – переспросил Дидар, после чего тихо захихикал и ответил: — Может быть. Хотя нет, наверное, дело не в каком-то моем капризе. Просто я... наверное, просто я все время пытаюсь что-то изменить в своей жизни. Ну, и в романтизации дело, наверное. Я вдруг подумал, что хочу помогать людям, чуть не умер в тот день, был пожар и все такое. Ну и я остался жив. И я подумал, что проще всего помогать кому-то, если ты врач. Только не учел, что учиться восемь лет. Историю свою он рассказывал бессвязно, в промежутках затягиваясь, прикрывая глаза. Его лицо, обычно никогда не бывающее неподвижным, колыхаемое мускулами, как поверхность реки рябью от движений своих подводных жителей, сейчас было чуть более сосредоточенным и умиротворенным. — И кем ты уже успел побывать? — В смысле кем?... – Дидар растерялся от такого вопроса, после чего немного подумал и ответил: — Ну... Я учился в художественной школе... Потом бросил и пошел на кулинарные курсы. Серьезно хотел стать поваром. Потом пытался учиться на психолога, и также бросил это дело. Хочешь знать, почему я бросил все это? — Ну, тебе надоело, наверное? Ищешь себя и все такое — Ага, все что—то в таком роде, — ответил Дидар, нервно затянувшись. – Я просто чувствую себя каким-то... потерянным, понимаешь? Не знаю, чем мне заняться, чем хочется заниматься. Чрезмерный максимализм, видимо, и есть мой бич. Все время хочу слишком многого. — И ты не устал от всего этого? Постоянно новые предметы, новые люди... — Ты прав, конечно, я понимаю, что такое поведение довольно глупое, — ответил Дидары тихо, после чего снова затянулся. – Просто мне постоянно хочется что-то менять в своей жизни, постоянно что-то новое пробовать, менять круг общения, менять место проживания... Но после определенного времени на все начинаешь плевать и хочешь все назад. — Звучит утомительно. — Ага, пожалуй, довольно утомительно. Может быть, мне просто стоит найти какую-нибудь работу, где надо мало работать, а платить будут хорошо, да и устроить свою счастливую жизнь? Кого-то себе найти, наконец-то, остепениться. — "Остепениться"? Дидар, казалось, устыдился своих же слов, своей откровенности, после чего чуть нервно засмеялся и ответил: — Ну, знаешь, меня очень нелегко удержать на одном человеке. Это, наверное, плохое качество, знаю. Но, знаешь, хочется попробовать как можно больше всего в своей жизни. Не могу долго находиться с одной личностью, меня начинает тяготить такая долгая монотонность в отношениях. — Ну, я могу тебя понять. Конечно, я немного соврал. Я понимал его непостоянность, но только у меня она проявлялась в книгах, которые я читаю в большом количестве, но никогда не заканчиваю, в музыкантах, в чье творчество я погружаюсь с головой, но в какой-то момент их голос начинает меня раздражать... Я вдруг смутился своего комментария, потому что осознал, что он подразумевает под собой продолжение в виде подробностях о моих "постельных похождениях", коих у меня не было. Дидар уловил мое смятение , после чего чуть усмехнулся: — Да ладно тебе, не стоит смущаться таких вещей. Ты же человек, и у тебя есть свои потребности, не так ли? Не вижу в этом ничего странного. Он сделал очередную затяжку, покусывая губы: — Так, а у тебя как дела в этом плане, а? — Нормально, — я вдруг почувствовал себя школьником, который рассказывал что-то у доски, и затронул тему, которую не читал, а учитель вдруг начал спрашивать подробнее, — нормально, но пока времени нет, сам понимаешь. Я нервно повел плечом, надеясь, что Дидар спишет это движение на зябкость Дидар, казалось, почувствовал мое смущение, как дикий зверь чувствует страх, и слегка ухмыльнулся, после чего резко затушил окурок о мусорное ведро, где уже копилась целая гора сигаретного мусора, и ответил: — Да ладно тебе, не стесняйся. Никого, кроме нас двоих, здесь сейчас уже нет, поэтому ты можешь не волноваться. Может поделишься хоть парой интересных подробностей? — Да я... просто там правда ничего интересного. Я вдруг вспомнил о том, что Дидар старше меня, причем намного, мне только недавно исполнилось восемнадцать, а ему целых двадцать четыре года, и я вдруг начал чувствовать, что во мне он видит какого—то школьника, малолетку, над которой можно потешаться, а я просто не могу выйти из этой игры. — Я был в отношениях, но мы с этим человеком расстались ещё в выпускном классе, и... и пока я не очень хочу отношений Дидар внимательно слушал меня, после чего слегка усмехнулся и ответил с легким смешком: — Ого, а ты у нас романтик, что ли. Никого не было после? Не сомневаюсь, что твоя первая любовь была очень нежной и трепетной. Оно, конечно, хорошо, но ты уверен, что после такого разрыва тебе не хочется пробовать снова начать отношения, или заняться, ну, ничем не обязывающим романчиком? Я хотел было сказать, что с ним, с тем человеком, у меня не заходило до близости, и что мне бы не хотелось, чтобы тот самый первый, с которым у меня дойдет до этого, был незнакомцем или тем, кого я не люблю, но знал, что кто-то настолько опытный и искушенный вроде Дидара может и посмеяться над этими, поэтому просто пожал плечами. На пыльном, покрытом жёлтой листвой, асфальте, появились крупные капли. Я поднял воротник пальто, чуть вжимая голову в плечи, чувствуя себя насупившимся воробьем. — Похоже, здесь уже никого не осталось. Ладно, пошли уже, нечего тут торчать, — сказал Дидар, легкомысленно, по-дружески положив ладонь на мое плечо. Я хотел сказать, что мне пора домой, но сопротивляться Дидару не получилось, словно он владел какой-то магией. Я не хотел упускать ни единой минуты, которую потенциально мог бы провести рядом с ним, настолько он меня вдруг заинтересовал. Вдруг мне почудилось, что весь этот разговор, в который я был затянут совершенно случайно, предшествует чему-то интересному, почти, не побоюсь этого слова, судьбоносному, так этот человек меня заинтриговал. Мне хотелось изучить его, как неведомую ранее материю с другой планеты, нет, вселенной, о которой я ранее не слыхал. Он был черным ящиком из мира, к которому мне никогда не доводилось прикоснуться. Но и что-то иное двигало мной: тревога в его жестах вызывала во мне нежность, интерес. Я чувствовал, что каждое его слово, каждый взгляд, каждая складочка, пролегающая на его лице, таит за собой историю, огромное количество причинно-следственных связей, которые мне хочется разобрать, разложить, рассмотреть. Он был так не похож на людей, которых я обычно подпускал к себе: застенчивых, тихих, домашних "хороших мальчиков". С ними у меня было много общего, от любви к "элитарному" кино, заканчивая красным аттестатом в школе. Но хоть мы с Дидаром учились вместе уже несколько месяцев, только сейчас я почувствовал, что его принесло словно ветром, как семянку одуванчика, и она проросла в этом картинно стерильном саду моего сознания. В общем-то, я предвкушал перемены, я знал, что этот диалог, эта вынужденность находиться рядом станет началом чего-то нового.