Сквозь время. Встреча двух шаманов

Руки бледные с длинными пальцами, с острым ногтем, держат длинный мундштук кальяна, они медленно, плавно подносят его к губам бледным, обхватывают и почти бесшумно льётся дымок травяной, смешанный, он оседает на нёбе, расползается по крови искорками странного наслаждения, и наконец рассеивается, окутывая белые струящиеся пряди туманом. Оказаться рядом со статуей, рядом с идолом — священный момент. Особенное событие, при котором дышать страшно от внутреннего трепета перед ожившим призраком прошлого. А призрак словно в своих мирах всё ещё, где-то там, откуда столько воды уже утекло. И Череп, и Леопард, все будто бы ещё ходят рядом, Череп смеётся и грубо ворчит на волосы, которые готов отрезать, пока мнёт под собой матрас полосатый — на который не каждому дано заявиться. А Леопард рисует, рисует на стенах подводный мир, будто бы кусочек воды в аквариуме вдруг выплеснулся и разлился по всей комнате, выпуская всех морских обитателей. Звенит лёгким шуршанием жемчуга о стену при дуновении весеннего ветра ловец снов на стене, трепеща белоснежными перьями. И Табаки боится быть слишком грубым, резким и пошлым в этой священной обители. Он даже не может практически выносить собственного вида: этого зубастого ухмыляющегося зверя, так любящего гладать косточки, и лишь орехи на запястье шуршат успокаивающе, и он въезжает внутрь. Он чувствует его силу, чувствует его свет и с почтением кланяется. Стал ли он достойным шаманом Дома после его ухода? Ресницы бесцветные дрожат и приоткрывают глаза, зрачки которых слегка трясутся тоже. Рука мягко проводит по матрасу рядом, приглашая жестом. И Шакал Табаки больше не чувствует себя недостойным, почти равным, ощущает, что воссоединился со своим старшим братом, когда усевшись рядом, втягивает дымок из мундштука, прямо из его рук, слушая успокаивающее мерное бульканье кальяна. Они трогают клювики птиц, а может, древних динозавров, и скорлупку хрупкую, сохранившуюся с тех древних времён. Бывают ли древние ящеры альбиносами? Шакал прекрасно знал, живя с белым Драконом, что, разумеется, ящеры бывают самые разные. И в этом древнем лесу гигантских деревьев и папоротников, он летает большой стрекозой, размером с человека. И ящера видит явно, и помнит, и узнаёт явно. То водный дракон прошлых эпох, скользящий по волнам и ныряющий в самую глубину за моллюсками, и жемчуга сыпятся по его белоснежным зубам, а чешуя отливает на солнце. Сетчатые глаза в каждом из секторов калейдоскопа всё видят и знают, всё помнят и наблюдают. И когда глаза не было, в жизни прошлой пиратской, командуя матросами, когда выловили эту рыбу особенную, и в сетке пойманный оказался белоснежный русал, рвущий сеть когтями, бьющий хвостом и растекающийся по всей палубе бесконечными волосами, пират смотрел на него единственным глазом и тоже узнал. И желание выдрать глаз себе по старой памяти осело где-то в подкорке. Шакал никогда не жалел о случившемся. Засовывая в пустую глазницу прохладный камень белого горного хрусталя, он смотрит через хитросплетения внутренней структуры, через то, что даёт ему видеть то, что не видно другим, и он видит всех призраков прошлого, видит как сейчас, а время смешивается в единую суть и он не понимает, кто перед ним истинный в настоящем, кто перед ним лишь явственная часть ушедшего, далёкого, истинно родного. А может, ушедшее, ещё можно вернуть, если как следует загадать желание, и подкинуть проклятую шестерёнку в воздух, запуская круг заново и готовясь пережить вновь все смерти и боли, лишь бы снова услышать голос и ощутить пальцы в волосах, вплетающие бусину.