bésame mucho

Когда изрядно покруглевшая за прошедшие месяцы Софа сообщила, счастливо хлопая ресницами, что это девочка, и упорхнула в декрет, Вениамин Самуилович её, разумеется, поздравил и пожелал здоровья ей и малышке, но всё-таки не от всего сердца. Он оставался без помощницы в самый, так сказать, пик сезона. Октябрь уверенно вступил в свои права и сулил хмарь, дожди и заблудившихся в саморефлексии клиентов. Делать было нечего. Вениамин Самуилович, скрепя сердце, обратился в биржу труда с соответствующим запросом. Софа пообещала, что выйдет на пару дней, чтобы всё показать и рассказать новой помощнице. Биржа труда с поиском нового ценного кадра явно не торопилась. С чем это было связано, оставалось загадкой. Должностные обязанности, которые Рубинштейн скрупулёзно описал в запросе, были довольно стандартными для подобной вакансии — с поправкой на особенности его направления. Официальное трудоустройство и вполне конкурентная зарплата соответствовали его требованиям — в конце концов, его клиника имела достаточный доход, а он сам — достаточно уважения к безупречно выполняемой работе. А работы, между тем, набиралось. Вениамин Самуилович, конечно, оставался допоздна и педантично заполнял базу, подготавливал рецептурные бланки, заправлял печати, а когда исписалась третья ручка, завёл список расходников, которые необходимо будет закупить. В целом он всё успевал. Не успевал только спать положенные восемь часов в сутки. А кому, как не ему, было знать, как важен здоровый сон! Наконец на исходе третьей недели октября раздался звонок, и ему гнусавым женским голосом сообщили, что резюме отправили ему на почту, а сам соискатель придёт на собеседование во вторник в обед, до свидания. И бросили трубку, не дав Вениамину Самуиловичу возможности возразить, что во вторник в обед у него приём, и он никак не может провести собеседование. Выбора было немного. Ему позарез была нужна помощница. Придётся выкручиваться. Тяжело вздохнув, Вениамин Самуилович открыл вкладку с электронной почтой. В письме без приветствия было одно вложение в формате pdf. Пока подвисал, обрабатывая задачу, нелицензионный Adobe Acrobat, Рубинштейн заварил себе кофе — как бы неприятно это ни звучало, растворимый. Аккуратная кофемашина больше не сверкала глянцевыми боками, а собирала пыль, которую он всё никак не успевал протереть. Зёрна давно закончились, и оказалось, что он, к собственной досаде, понятия не имеет, какой бренд покупала Софа. Упаковки не осталось, потому что она имела привычку сразу пересыпать их в большую красно-коричневую жестяную банку, а спросить он всё время забывал. Да и когда он успеет перемолоть и сварить себе кофе по всем правилам? Так что пока Бушидо. Файл открылся, и Вениамин Самуилович пробежался глазами по тексту. Фотографии не было, в графе «имя» значилось «Драган Вадим Станиславович». 1986 год рождения, Институт истории СПбГУ, 2010. Воинское звание лейтенанта, семейное положение «не женат», опыт работы по специальности, имейл и номер телефона. Снова вздохнув, Вениамин Самуилович взял в руки телефон. Надо было связаться с Вадимом Станиславовичем и согласовать другое время собеседования. Он начал набирать цифры, сверяясь с открытым файлом, но тут устройство в руках разразилось настойчивым входящим звонком. — Вениамин Самуилович! — в трубке раздался трясущийся плаксивый женский голос. — Я вас слушаю, Кристина Родионовна, здравствуйте. — Вениамин Самуилович, я боюсь, что моя пьеса провалится в этом сезоне! Выкуплено  только чуть больше половины билетов, Шумаков намекает, что нужно снять часть дат. Вениамин Самуилович, у меня совершенно нет никаких душевных сил! Мне необходимо увидеться с вами, это невыносимо! — послышался душераздирающий всхлип. — Одну минуту, Кристина Родионовна, я сверю расписание… Он смахнул открытую вкладку, открывая сводку записей на неделю и проверяя, куда можно втиснуть душевные терзания на почве профессиональных промахов Кристины Родионовны. А потом к нему подошёл пациент. А позже следующий. Ещё затем он оказался занят звонками, а под вечер у него намечалась видео-консультация с одним из давних клиентов, который много месяцев как уехал на другой континент, но менять психоаналитика категорически не хотел, из-за чего им приходилось изворачиваться, насколько возможно стыкуя часовые пояса. Весь понедельник он провёл на медицинской конференции в Великом Новгороде, куда уехал накануне. Так и получилось, что за всеми этими заботами Вениамин Самуилович и не заметил, как настал вторник.

***

Ровно в час дня в дверях клиники столкнулись выходящий пациент, чопорного вида мужчина в летах и с тростью, и посетитель — тоже мужчина, но куда более бодрый и куда более внушительных размеров. Он зубасто улыбнулся и вежливо отступил, пропуская старшего джентльмена. Тот церемонно кивнул и, чуть прихрамывая, ушёл в сторону парковки. Бодрый и внушительный мужчина прошёл в клинику, плотно прикрыв за собой дверь. У входа обнаружилась небольшая коробка с разноцветными бахилами, и мужчина, тщательно обтерев о придверный коврик свои порядком замызганные коричневые дерби, выбрал шуршащий розовый шарик и добросовестно нацепил полиэтиленовые чехлы. Постаравшись как можно меньше забрызгать капельками влаги пол, он снял верхнюю одежду и повесил на крючок стоящей в углу напольной вешалки. На стене напротив стойки администратора висело зеркало в полный рост, в которое любили смотреться Софа и Кристина Родионовна. Впрочем, посетитель этого, конечно же, не знал. В зеркало он заглянул бегло, пригладив выбившиеся прядки слегка влажных с улицы волос, одёрнул пиджак, оправил ворот чёрной водолазки и прошёл до конца недлинного коридора к приоткрытой двери. — Тук-тук! — он дважды стукнул в дверь приёмной. — Вениамин Самуилович?

***

Вениамин Самуилович как раз искал свою папку с записями об одном из вечерних пациентов и размышлял о том, что ему следует выразить Якову Анатольевичу свою обеспокоенность его состоянием и предложить сделать КТ головного мозга и обратиться за консультацией к онкологу, когда раздался стук в дверь, а сразу за ним бодрый мужской голос позвал его: — Вениамин Самуилович? Рубинштейн обернулся от полок с документами и, опешив, уставился на высокого блондина в малиновом пиджаке, занявшего собой весь дверной проём. Живо вспомнились девяностые. — Вам должны были отправить моё резюме, — лучезарно улыбнулся здоровяк. — Вадим Драгáн. И тут Вениамин Самуилович вспомнил, что так и не позвонил по тому номеру и не переназначил время собеседования. Что ж, деваться было некуда. — А-а, Вадим Станиславович, — Рубинштейн отложил на стол выбранную папку и подошёл к мужчине, протягивая руку, которую тот, ещё больше просияв, крепко пожал. — Здравствуйте, здравствуйте. Присаживайтесь, прошу, — он широким жестом указал на кресло напротив стола и, обойдя его, опустился в своё. — И вам, Вениамин Самуилович, не хворать, — Драган уселся в кресло и сложил руки на подлокотники. — Я, признаться, допустил оплошность, — мягко посетовал Вениамин Самуилович. — Я хотел созвониться с вами и переназначить собеседование в соответствии с моим расписанием, но забегался и совсем забыл. Ко мне вот-вот подойдёт пациентка, так что у нас с вами не более пятнадцати минут, и я очень извиняюсь перед вами. — Не страшно, — отмахнулся Драган. — Мне о себе рассказывать не долго, если вы ознакомились с моим резюме, то наверняка уже всё знаете. — Ознакомился, — подтвердил Вениамин Самуилович, поправив очки и попытался вспомнить хоть какую-нибудь информацию оттуда. — Истфак, — любезно напомнил Драган. — Да, совершенно верно! — вспомнил Вениамин Самуилович. — Лейтенант, истфак, шестилетний стаж на кафедре.  — Доцент! — с гордостью добавил Драган. — Вот как? — заинтересовался Рубинштейн. — А вы необычный человек, Вадим Станиславович. Почему же оставили институт? — Прошу вас, просто Вадим, — снова отмахнулся тот. — Денежный вопрос, Вениамин Самуилович, чтоб ему неладно, — он развёл руками. — Финансирование гуманитарных факультетов крайне скромное, а жить хочется на ногу пошире, чем может позволить себе скромный служитель науки. Пока промышляю репетиторством, но дома я чахну. Хотелось бы какой-то офисной стабильности, непыльной работы. — Да, науку у нас в стране обделяют, — покивал Рубинштейн. — Непыльную не обещаю, — он провёл указательным пальцем по монитору своего компьютера и уставился на собравшийся на подушечке серый пушок. — Но зарплата всё-таки повыше, чем на кафедре. Он как раз закончил объяснять Вадиму основные должностные обязанности, когда входная дверь хлопнула и в клинику ворвалась, не обратив, как и всегда, ни малейшего внимания на коробочку с бахилами, Кристина Родионовна. — Ах, Вениамин Самуилович! — воскликнула она и, процокав по кафельному полу высокими каблуками сапожек, прошла в кабинет.  Драган мигом поднялся с кресла и посторонился, пропуская даму. Грациозно скинув с плеч клетчатое манто, она отбросила его прямо в руки Вадима. Надо отдать должное, тот сориентировался и поймал неожиданно прилетевший в него предмет гардероба. — Буквально пару минут, Кристина Родионовна, я провожу гостя, — чуть скрипнув зубами, предупредил Рубинштейн. Вадим без тени смущения направился к вешалке и аккуратно продел в манто плечики. — Мне подходят ваши условия, Вениамин Самуилович, — деловито сообщил он. — О клинике вашей наслышан, вызывает доверие. Если вас устраивает моя кандидатура, я готов приступить к обязанностям хоть завтра.  — Тогда буду рад видеть вас завтра в девять, Вадим, — кивнул Рубинштейн и протянул руку. Вадим вернул рукопожатие, сверкнул белыми зубами, подхватил с вешалки своё пальто и бодрым шагом вышел из клиники — прямо в розовых бахилах.

***

— Софочка, будьте добры, кофе! — рассеянно крикнул Рубинштейн, анализируя сделанные во время беседы с новым пациентом записи и периодически сверяясь с толстой книгой рукописных заметок. — Ваш кофе, Вениамин Самуилович, — раздался над головой насмешливый бас, и на стол слева от монитора опустилась фарфоровая чашечка с ароматным кофе. Вениамин Самуилович озадаченно моргнул. — Зерновой? — он поднял на Вадима удивлённый взгляд. — Вы разобрались с кофемашиной? — Видите ли, я и сам чертовски люблю хороший свежий кофе, так что я взял на себя смелость заказать зёрна. А также некоторые офисные расходники: я заметил, что у нас почти закончились скобы для степлера и пустые папки, так что накидал список необходимых мелочей, выяснил, чего не хватает, и сделал заказ. Все чеки отсканированы и уже направлены вашему бухгалтеру. Вениамин Самуилович не верил в бога и провидение, но не иначе как что-то свыше послало ему Вадима: в первую же неделю он разобрался с большинством обязанностей и выполнял их с расторопностью и сноровкой Софы. К слову, о ней… — Я опять назвал вас Софой? — К вашим услугам, — шутливо поклонился Драган. Рубинштейн покачал головой. — Извиняюсь. Я так долго работал с ней, что тяжело отвыкаю. — Приятнейшая девушка, — поддакнул Вадим. — Так спокойно отвечает на все мои дурацкие вопросы, что даже стыдно, что я всё ещё их задаю. — Дурацкие, как вы выразились, вопросы есть не что иное, как неотъемлемая часть образовательного процесса, — назидательно произнёс Вениамин Самуилович. — Кому об этом знать, как не вам. — Вот таковы безрадостные реалии жизни, Вениамин Самуилович: приятным девушкам — отдых в кругу семьи и счастье материнства, а старым холостякам вроде нас с вами — образовательный процесс,  — с иронией протянул Вадим.

***

Так за ежедневными заботами и вереницей клиентов незаметно начался и закончился ноябрь и пришла зима. Когда утренний мороз накрепко прихватил мокрую грязь на дорогах и больше не растаял, Вениамин Самуилович снова вознёс благодарность высшим силам, пославшим ему Вадима, который всю прошлую неделю нудно напоминал ему переобуть зимнюю резину. Вадим дежурил у входа и потягивал прозрачный дым, перекатывая в пальцах тонкую сигарету. От вредных привычек Вениамин Самуилович никого насильно отучать не собирался, только чётко дал понять, что курить в помещении недопустимо, а после сигарет необходимо мыть руки, чтобы избавиться от запаха. Вадим беспрекословно следовал поставленным условиям и вообще курил нечасто и, насколько Рубинштейн мог судить, больше от скуки. Завидев автомобиль начальника, Вадим сначала прищурился, а затем подбоченился и вздёрнул нос. — Вот! — заявил он, как только Рубинштейн пересёк парковку и оказался возле него. — А я говорил вам! — Говорили, — Вениамин Самуилович покаянно кивнул. — Спасибо, что были так настойчивы. Я действительно частенько запаздываю со сменой резины, и это, пожалуй, единственное, чего Софа обычно не замечала. — Ну что вы, не стоит благодарностей. Разве я могу позволить нашему дорогому профессору пострадать от чего-то столь мирского, как гололёд, — мурлыкнул Вадим и небрежным движением затушил сигарету. — Прошу, — он придержал отпертую ранее дверь и пропустил Рубинштейна вперёд. — Кофе, Вениамин Самуилович? Рубинштейн сверился с наручными часами: до прихода первой на сегодня пациентки, которая предупредила с утра, что задержится, было ещё не менее двадцати минут, которые он вполне мог посвятить неспешной утренней рутине. — Да, Вадим, было бы чудесно. — Я вас позову, — отозвался тот. Рубинштейн, заприметив на своём столе оставленный накануне бухгалтером незапечатанный конверт, рассеянно кивнул и удалился. Десять минут спустя гудение кофемашины стихло, и послышался голос Вадима: — Вениамин Самуилович, кофе! Бегло просмотрев интересующий его отчёт и найдя его удовлетворительным, Вениамин Самуилович отложил документы и направился за ожидающим его напитком. И застыл в дверном проёме. Впервые за прошедшее с момента трудоустройства время Драган пришёл не в свитере с горлом, а в рубашке, и Рубинштейн, вероятно, не обратил бы на это внимания, если бы не столь кричаще бросающееся в глаза отсутствие высокого ворота: вокруг шеи Вадима, опускаясь к ключицам и теряясь под воротником-стойкой, оказалась набита яркая крупная татуировка. Заметив направление его взгляда, Вадим вскинул руки: — Не велите казнить, каюсь, грешен! Я не то чтобы целенаправленно её прятал, но уж как-то не хотелось, чтобы вы составили обо мне мнение по моему внешнему виду и погнали взашей. Справившись с удивлением, Вениамин Самуилович бесстрастно пожал плечами, принял свою чашку кофе и опустился на диванчик для посетителей. — Из чего же родились подобные опасения? Вадим живо выскочил из-за стола, обошёл его и прислонился спиной к стойке ресепшен, расположившись напротив Рубинштейна. — О, у нас на кафедре была замдекана по воспитательной работе, в целом приятная женщина, но, кажется, она страшно обиделась на меня за то, что я решил их покинуть, и как-то в сердцах бросила мне, что с такой сатанинской татуировкой меня ни на одно приличное место не возьмут. Я бы, может, и сам не рвался на то место, где моя татуировка кого-то не устроит, но здесь… — он обвёл свободной от чашки рукой пространство вокруг себя, — здесь захотелось осесть. Вениамин Самуилович кивнул, принимая ответ. — Напрасно переживали. Я не верю в сатану, и против татуированных людей предубеждений не имею. Хотя стоит отметить, что татуировки могут многое сказать о человеке. — Да? — Вадим отставил чашку на стойку, по его лицу расползлась лукавая ухмылка. — Что же вам говорит обо мне моя? Он расстегнул пару верхних пуговиц и оттянул воротник, открывая обзор на рогатый череп и пару животных образов — насколько Рубинштейн мог судить с этого расстояния, это были дракон и волк. Он поправил очки и неторопливо отпил кофе. — Вы знаете, в бессознательном татуировки ассоциируются с нарушением табу. Разумеется, если мы говорим о народах, у которых они не являются частью культуры. Человек как бы заявляет обществу права на собственное тело. Возможно, в детстве вы остро переживали нехватку личного пространства и общей автономии от родителей. Этим может быть обусловлен выбор места и цвета тату, — он аккуратно поставил чашку на деревянный подлокотник дивана, поднял и подошёл ближе. — С вашего позволения? Вадим кивнул, и Рубинштейн подцепил его за подбородок, чтобы приподнять голову и рассмотреть рисунок получше. — За работой явно стоят страхи, пережитые, но не обработанные вами в детстве. Заметьте: и дракон, и волк во многих культурах символизируют силу и защиту. Синий и красный цвета в равной степени присутствуют как со стороны одного, — он указал на правую сторону рисунка, невесомо коснувшись кожи кончиками пальцев, — так и со стороны другого, — затем на левую. — Так что волк и дракон здесь не антагонисты, это именно тандем защитников. Череп иногда воспринимается как оберег от смерти, а иногда является её вместилищем, но что есть смерть? Последний враг, который будет уничтожен. Вениамин Самуилович отпустил его подбородок и поднял глаза, встречая насмешливый взгляд. — Однако, успев за прошедшее время несколько изучить вас, я бы предположил, что в вашем случае эта татуировка означает только то, что у тату-мастера был единственный свободный эскиз. Запрокинув голову, Вадим расхохотался. Хлопнула дверь, и Рубинштейн повернулся ко входу. — Ох, какие же в Питере страшные пробки с утра! Бога ради, простите, что задержалась. Женщина стряхнула с плеч налетевший снег и сняла шляпку, позволив нескольким аккуратным локонам свободно упасть, обрамив лицо. Рубинштейн широко развёл руками и ахнул: — Аврора Радиковна, как же Барселона вас взбодрила! Вы только поглядите на себя, вы же сияете! Где-то за спиной поперхнулся перебравшийся обратно за ресепшен Вадим.

***

С наступлением зимы незаметно подкравшийся Новый год был только вопросом времени. Постоянные клиенты Вениамина Самуиловича в большинстве своём разлетелись по отпускам, но работы не убавилось. Кто-то резко вспоминал о необходимости оставить все проблемы, в том числе психологические, в уходящем году; кто-то, пользуясь предпраздничными скидками, решал набраться уверенности перед долгими выходными в кругу семьи, которая, как известно, во все времена являлась корнем всего людского зла. Погода вознамерилась довести всех до нервного срыва, а следом и до дверей клиники Вениамина Самуиловича. Нет, в самих стенах клиники, а также в его квартире топили исправно. При всех своих довольно аскетичных потребностях, на примитивный физический комфорт он не скупился. Однако необходимость выходить на улицу, а иногда даже идти по улице, никуда не девалась и крайне угнетала. Несмотря на категоричное заявление весьма уважаемого Рубинштейном Эльдара Рязанова, что у природы нет плохой погоды, Вениамин Самуилович очень не любил холод. Чего нельзя было сказать о Вадиме. По понедельникам он с воодушевлением вещал о том, как провёл выходные, катаясь на лыжах, или катаясь на коньках, или просто занимаясь на свежем морозце в парке. Во все остальные дни недели он бодро влетал в клинику, щеголяя здоровым румянцем, и азартно доказывал, что для заряда энергией на весь день нет ничего лучше, чем утренняя прогулка на свежем воздухе. С точки зрения медика, Вениамин Самуилович признавал его правоту, однако всё равно предпочитал заряжаться по старинке — через кофе. И вот в одно прекрасное утро на исходе последней рабочей недели, когда небо было безмятежно чистым, самую малость розовеющим на восточном горизонте, а ветер, дувший с залива, казался не таким промозглым и противным, Рубинштейн почувствовал неожиданный прилив энтузиазма. Конечно, не настолько сильный, чтобы пройти пешком весь путь от дома до офиса, но достаточно, чтобы приехать пораньше, припарковать свой седан на привычном месте и отправиться в соседний квартал до кондитерской. Квартал оказался насквозь продуваемый, и ветер из категории «бодрящий» снова перебрался в категорию «а, нет, всё такой же мерзкий». Вениамин Самуилович плотнее обернул вокруг шеи шарф и поднял ворот пальто, но делать было нечего, он уже настроился на свою корзиночку с клубникой. Хлопнула подгоняемая сквозняком дверь, Вадим поднял глаза от монитора и удивлённо уставился на Вениамина Самуиловича. — Ба-а, а я сижу гадаю, куда же вы запропастились: машина на месте, а самого нет! — он хлопнул себя по бёдрам и вышел из-за стойки, забирая у Рубинштейна пакет с логотипом кондитерской. Вениамин Самуилович потёр негнущиеся, заледеневшие пальцы и попытался расстегнуть пуговицы пальто. Преисполненный энтузиазма, он как-то не вспомнил, что перчатки остались в бардачке. Вадим цокнул и помог ему снять пальто. — Да тут не кофе, тут целый чай с имбирём полагается, — прокомментировал он. — У меня есть пакетики. Как раз с дарами наших кондитеров. А мне вы что-нибудь купили? — он с привычной уже подкупающей бесцеремонностью сунулся в пакет. Вениамин Самуилович снял запотевшие очки и начал протирать их полой свитера. — И вам доброе утро, Вадим. Кажется, всё-таки не всем зима рада так, как вам. Для вас там миндальная улитка со смородиной. Просиявший Вадим включил чайник и начал перебирать свои бакалейные запасы. — Зима рада всем, — наконец назидательно произнёс Вадим, когда передал Рубинштейну дымящуюся чашку. — Но к ней нельзя относиться легкомысленно. Первый год службы я провёл на севере. Я научился ладить с зимой. Круг по кварталу, конечно, вас не убьёт, но для более длительных прогулок подберите-ка, дорогой мой Вениамин Самуилович, добротную одежду. Пряный чай действительно прогрел все внутренности, а корзиночка с клубничным конфитюром сгладила неприятные впечатления от сегодняшнего утра. — Это вам не пакетная пыль! Я сам смешиваю травы и подготавливаю многоразовые пакетики, — с достоинством сообщил Вадим. — Вы не перестаёте меня удивлять, — покачал головой Рубинштейн.

***

Двадцать девятое декабря длилось до странности долго и до ужаса нудно. Вениамин Самуилович, будучи натурой увлечённой, с профессиональной точки зрения тяготел к незаурядным личностям с душевными терзаниями, требующими чуть ли не детективного подхода. Предновогодняя неделя его таковыми не порадовала. Вероятно, кто-то начнёт с чистого листа в новом году, кто-то успеет получить свою порцию психологических травм за время каникул — как известно, праздничные дни печально славятся своей криминальной статистикой. Сегодняшние же клиенты оказались ничем не примечательными людьми, благослови их Господь, с довольно житейскими проблемами. Каждый из сеансов прошёл плодотворно, хотя и без огонька. Скуку разгонял только его вездесущий помощник, по случаю Нового года облачённый в приятного оттенка зелёный свитер с вереницами скачущих оленей. Крайне вдохновлённый приближающимися выходными, Вадим жизнерадостно порхал по офису и разве только не напевал себе под нос. Каждого из посетителей он уговорил на чашечку кофе с имбирным печеньем собственного изготовления и живо увлёк расспросами про планы на праздники и разглагольствованиями о любимых, но набивших оскомину новогодних комедиях и целесообразности их ежегодного показа. Вениамин Самуилович, занятый сортировкой личных дел пациентов для последующей передачи в архив (отвоза в перемотанной скотчем коробке в гараж) и расставлением их в алфавитном порядке, краем уха слушал его рассуждения. — «Бриллиантовую руку» отправить в утиль?! Аристарх Егорович, побойтесь бога, ну побойтесь бога! Комедия — чистый мёд! Да такую бы сатиру да на нашу современность — режиссёра бы на руках носили!  — Как носили, так и вынесли бы — вперёд ногами и в белых тапочках, — послышалось в ответ. Вадим басовито хохотнул: — И такое у нас бывает, Аристарх Егорович, и такое случается. Раздался негромкий стук чашки о блюдце и шорох дивана. — Засиделся я с вами, Вадим Станиславович. Жена, небось, на порог не пустит, скажет, загулял. Вадим на эту реплику громко фыркнул: — А скажите-ка мне, Аристарх Егорович, вам в семье под Новый год надо мира или скандала? А то я на такой случай храню в столе флакончик крайне провокационного парфюма: один пшик — и гуляйте хоть все праздники!  — И чей же это парфюм? — А мой! — и они оба рассмеялись. Вениамин Самуилович представил, как озорно ухмыляющийся Вадим заговорщицки склонился к собеседнику, и нахмурился. Обаяние его помощника не было для него тайной. Давние пациенты клиники, знавшие спокойную и предупредительную Софу, поначалу отнеслись к колоритному Вадиму с настороженностью, но эта настороженность быстро разбивалась о его исключительное умение располагать к себе. Видимо, сказывался многолетний опыт преподавательской деятельности. Вениамин Самуилович не особо расспрашивал Вадима о его прошлом, не находя возможным уделять светским беседам много времени, но постепенно пришёл к убеждению, что студенты Вадима Станиславовича любили. Потому что пациенты его полюбили точно. Вадим, с живостью характера и грубоватым юмором сочетавший тактичность и какую-то житейскую мудрость, всегда мог найти пару нужных фраз, чтобы ободрить и поддержать пациента — будь то неожиданный исторический факт, изящный комплимент или непристойная шутка. Однако Вадим всегда соблюдал границы, оставаясь для пациентов всё-таки администратором, а не другом, так что эти флиртующие интонации были чем-то из ряда вон выходящим — и в то же время казались знакомыми. Раздражённо поджав губы, Вениамин Самуилович отправил в коробку от офисной бумаги ещё одну картонную папку. Она зацепила уголком и снесла стоящую на краю стола кофейную чашку, к счастью, уже пустую. На мгновение прикрыв глаза и сделав глубокий вдох и медленный выдох, он вышел из-за стола и наклонился, чтобы собрать осколки. Но то ли угол наклона оказался каким-то неправильным, то ли он слишком резко дёрнул головой на звук хлопнувшей входной двери, но в шее что-то щёлкнуло, и следующим, что он почувствовал, стала сковавшая его ужасная боль. — Вениамин Самуилович, никак чашками бросаетесь? — донёсся лукавый голос Вадима, а следом он и сам возник на пороге. — Вениамин Самуилович! Резво подскочив к Рубинштейну, Вадим помог ему вернуться обратно в кресло. — Погодите, погодите, сейчас разберёмся, — забормотал он. — Где больно? — Слева… нет, чуть правее… да, вот тут. — Так-так-так… Вениамин Самуилович, позволите распустить вам галстук? Он вам сейчас пережимает шею, — затараторил Вадим и тут же, не дожидаясь дозволения, потянулся к узлу. — Вам нужно улучшить кровоток, а насчёт спазма не переживайте, пф, и думать забудьте, знаете сколько спазмов и защемлений мы на кафедре перенесли? Да я сейчас одной левой всё вам расслаблю. Без галстука, плотным кольцом сжимающего шею, дышать стало действительно легче. — С вашего позволения… — Вадим аккуратно расстегнул три верхних пуговицы рубашки и слегка оттянул воротник назад, обнажая шею и частично плечи. Прохладные пальцы приятно остудили горящую огнём кожу, а когда Вадим начал аккуратно нажимать на какие-то известные ему точки, Вениамин Самуилович не сдержал шумный облегчённый выдох. Боль понемногу начала ослабевать. Вадим надавил на какое-то особенно болезненное место, заставив Вениамина Самуиловича негромко зашипеть, а затем спазмированную мышцу отпустило, и Рубинштейн почувствовал, как шее вернулась подвижность. — Ш-ш-ш, вот так, медленно… — Вадим расположил указательные пальцы вдоль линий челюсти, а средними невесомо поддержал под подбородком и помог плавно повернуть голову. Вениамин Самуилович на пробу медленно сделал полукруговое движение слева направо и в обратную сторону. — Терпимо? — поинтересовался Вадим? — Да, гораздо лучше, — с благодарностью отозвался Вениамин Самуилович. — Не представляю, что бы я без вас делал. Цепкие руки переместились с шеи на плечи и начали с силой разминать напряжённые мышцы. Глаза как-то сами собой прикрылись. — Жёсткие мышцы, Вениамин Самуилович, забитые, совершенно забитые. Совсем вы себя не бережёте.  Рубинштейн с тоской подумал, что надо бы возобновить походы в бассейн. Cиловые тренировки, которыми он предпочитал отделываться, вероятно, плохо сочетались с его сидячей работой. — Занимаетесь вы хорошо, — он на мгновение разжал пальцы, с нажимом огладил широкие плечи и снова продолжил массировать надплечья, — а вот отдыхаете плохо. Ещё и переохлаждаетесь, гуляете по морозу в неподходящей одежде, — с укором припомнил он и повторил: — Не бережёте вы себя. Пальцы снова замерли, а потом низкий голос раздался прямо над ухом: — А как же мы без вас? Вадим выпрямился и поправил ему рубашку, расправил жёсткий воротник. Потянувшись через его плечи, застегнул пуговицы кроме верхней и, сняв со спинки кресла распущенный галстук, перекинул его через шею Рубинштейна, да так и оставил. — А скажите-ка мне, мой дорогой Вениамин Самуилович, — Вадим обошёл стол и принялся собирать с пола осколки фарфора, вернувшись к своему привычно громкому насмешливому тону. — Не полагается ли нам новогодний корпоратив? Рубинштейн, порядком разморенный непредвиденным сеансом массажа, откинулся в кресле и задумчиво погладил аккуратную бородку. — А знаете, Вадим, пожалуй, ваша правда.

***

Брют оказался отменным. Сам Вениамин Самуилович выбрал привычную бутылочку немецкого айсвайна, но Вадим так настоятельно рекомендовал принесённый с собой итальянский брют, что айсвайн так и остался нераспечатанным. Поскольку все более дальновидные компании запланировали корпоративы заранее, в уважаемых ими обоими заведениях все места оказались давно забронированы. Будучи представителями самой что ни на есть интеллигенции и, к тому же, людьми солидного возраста, они решили, что предновогодняя суматоха — не лучшее время для изучения новых локаций. Квартира Вениамина Самуиловича оказалась наиболее подходящим вариантом — перспективу поздней поездки домой через заметённый по самые шпили Питер он оставил более молодому из них двоих, да и Вадим уверял, что скучнее его жилого квартала где-то на отшибе красной ветки ничего не придумаешь. «Даже ни единой пивной поблизости, подумайте только! Сплошные спортплощадки да загоны для детей», — страдальчески жаловался Вадим. Так вот, брют.  Федеральный канал уже вовсю крутил классические советские фильмы, время от времени прерываясь на рекламу майонезов на перепелиных яйцах — для консерваторов — и доставок готовых продуктов — для всех прочих. Вадим, окопавшийся в горке мандариновых корок, с комфортом устроился на мягком ковре, цитировал реплики героев фильма и открыто веселился с каждой. — «Хеллоу? Общежитие слушает!» — он сдавленно захихикал. Добротные стены старого дома позволяли чувствовать себя расслабленно даже поздним вечером без опасения потревожить соседей, но Вадим, видимо, привыкший к особенностям жизни в новостройках, говорил вполголоса и смеялся почти беззвучно. Сам Вениамин Самуилович расположился в элегантном кожаном кресле слева и тоже с удовольствием следил за развернувшейся на экране Москвой пятидесятых годов. — «Полюбить — так королеву, проиграть — так миллион!» — Вадим вскинул руку с зажатой в ладони половинкой мандарина. — И в чём, скажите мне, Людмила не права? Вопрос, пожалуй, был риторическим, но Вениамин Самуилович всё равно отозвался: — В категоричности суждений.  Уронив руку себе на колено, Вадим обернулся и живо возразил: — Но ведь жизнь действительно лотерея! — И два раза по рублю — тоже выигрыш. Вопрос в том, что является самоцелью — выигрыш per se или обретение вследствие этого выигрыша некоей более совершенной версии себя. Проще говоря, вы хотите выиграть или достичь победы? Вадим опёрся локтем на сиденье дивана, подпёр подбородок основанием ладони и невидящим взглядом уставился в экран. — Честно говоря, звучит синонимично, — признал он. Рубинштейн неспешно отпил вина и покачал головой. — Выигрыш — это конкретная точка. Достижение победы — это процесс. Именно в процессе личность проходит развитие, обрастает важным опытом, обретает новые навыки. Конечная же точка сама по себе ничего не даёт. Лотерея — это конечная точка, но, увы, не процесс. Между светлых бровей Вадима прорезалась неглубокая вертикальная морщинка, пока он сосредоточенно обдумывал слова Рубинштейна. — Я понимаю, — мягко кивнул он наконец. — И всё-таки — кто не рискует… — он подхватил с пола бокал и потянулся к Рубинштейну. Вениамин Самуилович благосклонно улыбнулся и наклонил свой бокал навстречу. Лёгкий звон стекла утонул в шумной сцене фильма. — Красивый город Москва, — вздохнул Вадим ещё с десяток минут спустя. — Хотите — верьте, хотите — нет, но я там был всего раз, да и то проездом. Вениамин Самуилович вскинул брови: — Тогда неудивительно, что вы так любите этот фильм. Вадим рассмеялся: — А вы, выходит, не любите? И что же, часто бывали там? — Не не люблю, — качнул головой Вениамин Самуилович. — Просто навевает тоску. Я там родился. — Вы родились в Москве?! — Вадим аж подскочил на месте и снова развернулся всем корпусом. — Ба! Так вы, выходит, коренной москвич? Рубинштейн отсалютовал ему бокалом. — И когда же вас занесло в северную столицу? — поинтересовался Вадим, закинув в рот очередную дольку мандарина. — Непозволительно давно. Честно говоря, так давно, что я больше петербуржец, чем москвич. Высшее образование я получил уже в Петербурге, — добавил он. — Ну дела… — Вадим задумчиво поскрёб затылок, снова переводя внимание на телевизор. На экране Катерина смущённо улыбалась Рудольфу. — До чего же хорошенькая Алентова, — покачал головой Вадим. — И до чего же болван этот Рудик. Теперь уже Вениамин Самуилович не сдержал короткий смешок. — И тем не менее покорил даже Катеринину суровую душу. А вы, Вадим Станиславович, совсем не болван, а коротаете вечер в компании начальника — и к тому же психиатра. Где же какая-нибудь ваша дама сердца? — Помилуйте, Вениамин Самуилович, — рассмеялся Вадим. — Разве же можно доверять дамам сердца?! Рубинштейн слегка приподнял брови. Будучи врачом и просто здравомыслящим человеком, он не имел любого рода предубеждений. И потому, не меняя интонации, уточнил: — Возможно, кавалер? Лицо Вадима, освещаемое экраном телевизора, подёрнулось тенью воспоминаний. — А кавалеры мне попадались такие, что для моего сердца оказывались губительнее дам, — серьёзно ответил он. Повисшее после его слов молчание не казалась резким или тяжёлым, но всё-таки ощутимо загорчило на языке. Вениамин Самуилович опустошил бокал. Впрочем, за ссорой Катерины с Людмилой Вадим наблюдал уже с привычным азартом. — Людмила, Людмила! — возмущённо запыхтел он. — Тебе-то что, твой Серёжка только рад будет, что ты не профессорская дочка, все проблемы достанутся Кате. Когда на экране снова появился Рудольф, Вадим вздохнул с отвращением. — Неприятный тип, — он поднялся на ноги и подошёл к столику, чтобы налить себе ещё брюта. Вениамин Самуилович протянул ему свой бокал и кивком попросил наполнить и его. — Не люблю эту сцену, — признался Вадим, не спеша вернуться на место. — Да ещё и шампанское Советское, — он поморщился и сделал глоток. — Но никогда не пропускаю, — продолжил он. — Мне очень нравится это исполнение песни “Bésame mucho”. Потянувшись к подлокотнику дивана и чуть не смахнув отложенные Вениамином Самуиловичем очки, Вадим взял пульт и прибавил громкость на пару делений. Прикрыв глаза, он закружился по комнате, пританцовывая в такт чарующей мелодии и потягивая вино. Рубинштейн положил ногу на ногу и поудобнее устроился в кресле, с интересом наблюдая за ним. — Bésame, bésame mucho… — подпевал Вадим не поставленным, но приятным тенором. — Я предпочитаю исполнение Андреа Бочелли, — мягко проговорил Вениамин Самуилович. — Если бы ваш карьерный выбор пал на музыку, думаю, вас ждал бы не меньший успел. Вернувшись к столику, Вадим оставил на нём опустевший бокал и повернулся к продолжавшему наблюдать за ним Рубинштейну. Пристально вглядываясь ему в глаза, Вадим опустился на пол возле его скрещенных ног и положил ладонь ему на колено. С деликатным, но настойчивым напором Вадим вынудил его сесть ровнее и развести ноги. Вадим устроился между его лодыжек, всё так же не разрывая зрительный контакт, и сложил локти ему на бёдра. — Знаете, о чём я сейчас думаю? — негромким голосом произнёс он. — Я столько раз слышал эту песню в фильме, и так и не знаю, как переводится “Bésame mucho”. — «Целуй меня много». Вадим подался вверх и поцеловал. Он слегка вздрогнул, когда тёплая ладонь легла ему на шею, а затем шумно выдохнул и осмелел. Руки поползли вверх по бёдрам и обхватили за пояс, скользнули на поясницу. Получив поощрение к действиям, Вадим углубил поцелуй. Короткие волосы на затылке кололись под ладонью. Вадим охотно ластился, подставляясь под почёсывающие движения, иногда резко вздыхал в поцелуй, когда пальцы касались шеи. Песня в фильме давно закончилась, когда Вадим наконец отстранился и слегка отодвинулся, облизывая покрасневшие губы. Вениамин Самуилович рассматривал его, задумчиво лаская большим пальцем его потемневшую от румянца скулу. — Мосты развели, — хрипло произнёс Вадим. — Кажется, мне никак не попасть домой. — Зимой мосты не разводят. — Какая жалость. Значит, я не смогу найти повод остаться? Вениамин Самуилович подцепил его подбородок, заставляя чуть сильнее запрокинуть голову. — Что ж, полагаю, придётся что-нибудь придумать.

***

Ранним утром его выдернуло из сна эмоциональное аханье и прогнувшаяся от резко подскочившего Вадима постель: — Софа стала мамой! — воскликнул он. Глаза Вениамина Самуиловича расширились, он оторвал голову от подушки, быстро подсчитал в уме недели и приподнялся на локтях: — Разве ещё не рано? — На две недели раньше срока, но врачи говорят, всё хорошо, малышка родилась здоровенькая, три двести, — зачитал Вадим с телефона и поднял влажные от умиления глаза. — Назвали Марианной.  Отступивший было перед беспокойством сон навалился снова. Вениамин Самуилович опустил потяжелевшие веки. — Тогда замечательно, да, — промямлил он, отворачиваясь и обнимая подушку. — Только не говори ей, откуда ты это пишешь, ей пока не стоит волноваться. Ответом послужил раскатистый задорный смех.