Святая сотня

      От первых жертв кружило голову. Безбрежное, необъятное ощущение всесильности сводило с ума, удивительно, как Хидан смог удержаться и не съехать с катушек. От каждой жертвы – неповторимая агония, превращающаяся в экстаз такой чистейший и концентрированный, что рецепторы порой сбоили, превращая металлический привкус крови в сладость, которой хотелось еще.       Больше. Чаще. Дольше?       Иногда процесс хотелось растянуть, помучить жертву, вытянуть из нее самые немыслимые октавы, на которые вообще способны человеческие голосовые связки. Просто музыка для ушей. Казалось, это будет длиться вечно, пока не потухнут звезды и солнце, пока сама вселенная не схлопнется.       Когда прошел дурман от первых впечатлений, Хидан попытался подойти к делу техничнее. В молитвах он старался расслышать голос божества, узнать, какие жертвы ценнее, что для него слаще – мучения, крики или количество вытекшей крови. Или, может, нужно чаще молиться, восхваляя? Боги тщеславны. Хидан слепо верил каждому слову, ведь какие еще нужны доказательства божественного могущества? Бессмертие – высший из даров, но лишь ступень к настоящей вечности, которую обещал Джашин взамен верной службе.       Хидан понимал условия. Впрочем, первое время он даже не мог о них вспомнить, так сильно его понесло от вседозволенности. Когда он убил тридцатую жертву, внезапно пришло осознание, что это уже почти треть. Не слишком ли он спешит?       Джашин ясно дал понять, что наслаждаться бессмертием вечно не получится. Святая сотня – ровно сто песчинок в часах, и Хидан мог бы решать, сколько времени займет эта жатва, по крайней мере, так он думал. Он мог бы растянуть удовольствие на подольше, быть осторожнее, осмотрительнее, не рисковать попусту и не нарываться на драки, но как тут удержаться. К тому же, это не в его стиле.       Живи быстро – умри молодым.              Забавно, что Какузу стал девяносто первой жертвой. Точнее, его сердце, одно из пяти. Ну кто бы мог подумать?       Первое время Хидан не понимал, в чем же секрет этого душного старика. Неужели есть другие способы жить вечно? Что, если в них нет ограничений, в конце концов, Какузу умудрился дожить до девяносто одного года, это ж дохрена лет. Хотя, не будет ли скучно жить так долго?       После вступления в эту странную банду разношерстных фриков, Хидан мучался сакральными вопросами – не тратит ли он время зря, или наоборот, не поможет ли это протянуть подольше? Уже девяносто одна, осталось всего девять. Каждый раз умирая во имя и славу Джашина, Хидан испытывал трепет и чувствовал Бога всем своим существом, бесконечно благодарный ему и преданный. Чем меньше оставалось до сотни, тем сильнее его одолевали сомнения. Умирать, утаскивая с собой других – богоугодно, но умереть по-настоящему?..       Хидан стал приносить жертвы гораздо реже. Чаще – убивал просто так, без ритуала и молитв. Он думал: оставшиеся девять должны быть воистину ценными, молясь, убеждал в этом свое божество, но врал. Неосознанно. Пытался в этом убедить и себя, потому что было стыдно бояться смерти, когда сам ее жрец.              Когда осталось пять – паника начала нарастать. Расставаться с миром категорически не хотелось, не сейчас. Он сроднился с этой бандой придурков, а Какузу – жуткий, вредный, безбожный – влез в сердце, будто буквально. Оплел своими нитками, жадный до невозможности. Хидану постоянно казалось, что нет-нет, да и проползет по коже черная нить, словно проверяя и напоминая, что он не один.       Хидану думалось, что он единственное такое чудовище, но Какузу оказался еще страшнее. Пусть без ритуалов, он зверствовал и наслаждался тем, что делает. То, что он делал это ради каких-то галимых бумажек, было еще страшнее. У него не было какой-то высшей цели, он просто бесконечно алчен. Смог бы Хидан стать таким же, не будь с ним Джашина?       Их ненависть превратилась в странное сочетание заботы и неприязни, когда действия становились полной противоположностью словам. Какузу грозился прибить Хидана десятки раз, их споры нередко заканчивались кровавым побоищем, но каждая рана на бледном теле в конечном итоге оказывалась зашита черными нитями. Глубоко в душе Хидан находил это очень личным, чем-то на уровне той заботы, которую чувствовал, предаваясь молитвам. Вряд ли такое сравнение порадовало бы Джашина, так что Хидан старался прятать свои эмоции и не думать об этом.              Почти потухший костер плохо согревал. Хидан ёжился, сидя у дерева, не понимая, от чего его трясет сильнее – от холода, или цифры «три», постоянно крутящейся в голове. Всего три. Он уже будто чувствовал, что Джашин стоит за спиной, ждет не дождется, когда же его дорогой жрец закончит этот отсчет и придет к нему лично.       Ритуалы все еще приносили наслаждение и азарт, все так же наполняли силой и заставляли сердце выпрыгивать из груди, ощущения не притупились ни на йоту, каждый раз словно в первый. Хидан отлетал, протыкая сердце, чувствовал Джашина везде, в каждой песчинке, во всем себе, истерично шептал молитвы, прославляя его в благодарность.       Это так соблазняло проводить их почаще, но Хидан держался, как мог, подавляя жажду изо всех сил.       – Ты дал убить себя тому шиноби, – бубнит Какузу и, судя по интонации, это упрёк.       – И что, первый раз что ли? – огрызается Хидан, скашивая глаза.       – Шить тебя посреди сражения не особо-то удобно.       – Ну так не надо, и без меня справляешься.       – А если не справлюсь? Будешь вечность валяться с оторванной головой? – голос Какузу явно смягчается. Он садится рядом. От него тянет теплом гораздо сильнее, чем от костра.       – Ты-то не справишься, я тебя умоляю, – Хидан чуть клонится в бок, касаясь чужого плеча, – Поваляюсь, не буду пиздеть под руку, тебе же это так не нравится.       – Всему есть причина, – многозначительно заявляет Какузу и складывает руки на коленях, – С тобой что-то не так.       Хидан вздыхает, начинает волноваться. Ему хочется поделиться своими страхами, но не будет ли это слабостью в глазах Бога? За слабость или предательство обязательно последует кара, и Хидан не хотел проверять, какая именно.       – У меня просто есть обязательства, – уклончиво говорит он, склонив голову Какузу на плечо. Теперь ему гораздо теплее и стало очевидно, что трясет его исключительно от осознания.       – Опять твоя религиозная чушь.       – Это не чушь, блядь, ты сам видишь, что я не могу умереть, благодаря Джашину. Он даровал мне–       – Не существует идеального бессмертия, Хидан. Во всем есть подвох, – фыркнув презрительно, перебивает его Какузу.       Если бы он только знал, насколько прав.              Без ритуалов Хидан начинал чахнуть, быстрее уставал и постоянные головокружения донимали его с утра до ночи. Значит, время все-таки играло свою роль. Вера в то, что Джашин не может быть настолько жесток к его любимому жрецу, быстро испарялась. Оттянуть момент оказалось невозможным.       Он знал, что тот чертов Асума из Конохи станет последним. Мысль о последней жертве была с ним каждую секунду, с ней он засыпал и просыпался, но все равно использовал ритуал. Какузу говорил, что противники слабы и нужно было его послушаться, не отказываться от помощи, как зарвавшийся дурак, не упрямиться, но в этот момент взыграла такая злость на весь этот проклятый мир и самого Джашина, что здравый смысл просто не выдержал конкуренции.       Надо было попросить Какузу добить жертву. Надо было…       Агония все так же прекрасна. Наслаждение и радость от жертвы все так же чисты, как и слезы, которые почему-то не удавалось сдерживать, и они текли сами по себе, тело просто не могло скрыть реакцию. Пейн позвал вовремя – не хватало еще, чтобы это видели враги.       На этот раз и от Какузу не скроешься, он смотрит сурово и вопросительно. Хидан нервно улыбается, роняет косу на землю и трет глаза. Он слышит зов – даже молчаливый, он громче тишины, он заполняет собой все пространство и давит, так хочется закрыть уши руками, но это бессмысленно. Сердце колотится как бешеное, нить нежным движением сбрасывает слезу со щеки.       – Он был последним, – говорит Хидан, не находя в себе сил молчать.       – О чем ты.       – Последняя жертва. Теперь я могу умереть.       – Значит, я был прав.       – Тебе это так важно?! – Хидан психует, взмахивает руками и садится на замшелый валун, – Я умереть могу, по-настоящему, а тебя интересует, прав ли ты?       – Так в чем дело? Твое время ограничено?       – Ограничено количество жертв, – замолкнув, Хидан снова обдумывает это и понимает, что испытывает отвратительно горькую обиду, – «Святая сотня». Асума был сотым.       – И теперь твое бессмертие не работает?       – Да. Я просто умру.       Какузу вздыхает и садится рядом. Пейн уже вызывает их проекции, чтобы начать извлечение двухвостой, но они не отвечают, оба придавленные молчанием. Глупо ожидать от Какузу сочувствия, вряд ли он вообще на такое способен, но Хидан почему-то ждет, потому что сам не находит в себя сил что-нибудь сказать. Да и говорить-то нечего.       Обидой ему жгло сердце, душило несправедливостью, но ведь он знал правила. Это казалось честной сделкой и выбор был предоставлен, Хидан сделал его сам, ослепленный восторгом, но он ничего не понимал в сделках. И почему он думал, что сто – это много? Он слишком сильно недооценил себя и свою жажду крови. Наградой ему должна стать вечность, и пока что Хидан понятия не имел, что это значит.       – Что ж, значит, умирать ты больше не будешь, – со вздохом говорит Какузу.       – Тебя это расстраивает что ли? – не распознав его интонацию, уточняет Хидан. Он косит взгляд, но по скрытому маской лицу все равно ничего не поймешь.       – Очевидно, мы станем слабее.       – То есть, тебя это устраивает? – Хидан удивленно задирает брови, – Ты ведь можешь меня убить наконец, – он театрально задумывается, пальцем постукивая по губам: – Сколько раз ты говорил, что убьешь меня? Вот. Дождался.       – Совсем дурак, – ворчит Какузу, – Не собираюсь помогать твоему божку.       Процесс извлечения биджу забирает львиную долю сил, Хидан чувствует небывалую усталость, ноги едва держат. Какузу решает сделать привал, хоть и не собирался, и они оба понимают без слов, что теперь все будет иначе.              Никогда еще Хидан не был так осторожен. Сейчас он пытается уследить за всем, что происходит вокруг. Он уклоняется от теней, носится, как подорванный, лишь бы не угодить под удар, сердце просто выпрыгивает из груди. Нельзя надеяться только на Какузу, противников много и среди них чертов Какаши, который действительно доставлял проблемы, в отличие от остальных пиздюков. Правда тот пацан с теневой техникой, похоже, считал своим личным долгом изловить Хидана, но это было ожидаемо, месть придает решимости.       Такого ужаса Хидан никогда не испытывал. Такой сильной жажды крови тоже. Джашин уже шептал будто прямо на ухо, от его слов расползался могильный холод, но Хидан старался не терять концентрацию. Разум метался из крайности в крайность, хотелось разорвать всех на части или сдаться, чтобы не мучиться от ожидания. Время от времени Хидан бросал беспокойный взгляд на Какузу, он знал, что им нельзя разделяться, но тень все-таки добирается до него и сердце на миг встает, пропуская пару ударов.       Он попался.              Кажется, он все еще жив. Почему-то чувствует, как давит на ноги земля, как трудно дышать и щекотно от насекомых, ползающих по шее. Сердце еще бьется где-то там, чуть левее правой руки. Пронзенное собственной рукой сердце, вторя которому умерло сердце Какузу – как это могло произойти? Чертов пацан обманул их, оказался хитрее. Желание отомстить заставило его думать, превосходить свои собственные возможности и его старания были вознаграждены. Справедливость восторжествовала.       Темнота, застилавшая глаза, была не той, которую Хидан ждал, но он все же чувствовал, что что-то меняется. Он перестал ощущать правую руку, боль разорванных взрывом органов тоже притупилась, ослабела и почти исчезла. Язык, кажется, отказывался двигаться и потерял чувствительность. Как же здесь тихо. Даже мелкие шорохи от шевеления насекомых не разбавляют тишину, напротив, усиливают ее.       Хидан ведь даже не попрощался. Конечно, Какузу знал, что любая смерть станет последней, настоящей, но это не заменит не сказанных друг другу слов. Он многое бы сказал. Почему-то именно в такие безнадежно тупиковые моменты на ум приходят всё, что никак не решался сказать. Всё это звучит слишком уж банально, слишком по-человечески, но зато прямиком из сердца. Говорить такое при жизни было глупо, вряд ли Какузу понял бы. Умел ли он вообще любить? Когда-то казалось, что ни одно из пяти его сердец не способно на это, но со временем Хидан понял, что это просто очень для него сложно.       Все-таки было приятно знать, что Какузу позволил хоть каким-то чувствам пробиться сквозь камень и проявляться в жестах, прикосновениях и терпении. И все из-за него, Хидана. Это заставляло чувствовать себя немного значимее, чем раньше.              Размышляя, Хидан перестает понимать, открыты у него глаза или нет. Одинаково темно. По щеке словно ползет что-то шершавое едва касаясь, становясь все настойчивее и ощутимее. Шею сзади обдает жаром настолько нестерпимым, что он становится ледяным холодом, сменяясь противоположностью, но так же обжигая. Мысли начинают путаться. Хидан рефлекторно выдыхает, ловя судорогу в легких и замирает.       Легкие? Он чувствует воздух, хоть тяжелый, какой-то влажный и мутный, но воздух. Распахнув глаза, он видит темное, иссиня-черное небо. Или это не небо вовсе? Не видно ни одной звезды. Но Хидан лежит на спине, это точно – лопатки упираются по что-то твердое, локти тоже. Он снова воспринимает свое тело, но почему-то совсем ничего не болит.       Сбитые с толку органы чувств по очереди приходят в себя. Зрение все еще не знает, где сфокусироваться, слишком темно вокруг, но перед глазами что-то мелькает, словно песок. Пальцы нащупывает землю, сухую и твердую. Монотонный гул напоминает ветер, завывающий в тесной пещере. Странно снова себя осознавать.       Может, это она и есть? Смерть?       Хидан пробует встать, и у него получается. Ног касается ткань плаща, изорванного, но все еще держащегося на плечах. Вытянув вперед руки, Хидан видит их – бледные, исцарапанные, от большого пальца растекается гематома смесью синего и фиолетового. Не удержавшись, Хидан переплетает пальцы, проводит ладонью до плеча, дотрагивается до шеи и опускает руку на грудь. На миг его сковывает паникой – сердце не бьется.       «Уж не разуверился ли ты» – раздается скрипучий шепот и Хидан, вздрогнув, моментально узнает голос своего Божества. Теперь он звучит громче, ближе и, пожалуй, страшнее. Трепет сдержать невозможно, сколько бы Хидан не обожал его, не поклонялся, отдаваясь всей душой, сейчас ему стало боязно.       Нельзя врать Джашину, так что Хидан молчит.       «Почему ты расстроен, мой жрец? Считаешь, что прожил мало? Или жизнь была недостаточно счастливой? Тебе показалось, что я обманул тебя? Или я несправедлив?»       – Прости меня, Джашин-сама, за эти мысли, – опустив голову, отвечает Хидан.       «Что ж, я вижу».       В голосе угадывается смиренный вздох. Все затихает и Хидану становится жутко – он разочаровал Бога окончательно? Теперь он останется здесь один, неслышимый и невидимый никем, в этой темноте и единственным спутником ему будет гул мечущегося на ветру песка. Неужели это и есть Посмертие, в котором ему придется остаться навсегда, отвергнутому единственным Богом, в которого верил, но которого подвел. Это не похоже на награду.       Вера никуда не делась, Хидан все еще верил, ведь нельзя отрицать, что Джашин одарил его когда-то бессмертием, хоть и не вечным. Его голос, его присутствие тоже служили подтверждением, просто Хидан не хотел уходить из земной жизни. Возможно, это неблагодарно с его стороны.       «Твоя последняя жертва была достойной» – снова раздается голос, пробиваясь сквозь шуршание песка.       Хидан озадаченно хмурится. Какая жертва, Асума? Что в нем было особенного?       «Он убегал от смерти так же, как и ты, только не признавал Богов, став Богом для самого себя» – в голосе слышна насмешка, – «Отличный ход с твоей стороны – доказать безбожнику, как он был не прав».       – Но я не… – Хидан начинает понимать, о ком Джашин говорит. Это ведь получилось случайно.       «Я знаю, что в этом не было твоего замысла, жрец».       – Он здесь?       «И вот мы выяснили, что волнует тебя на самом деле».        – Джашин-сама! – Хидан падает на колени, сжимая в ладонях ледяной амулет, – Я веду себя недостойно. Оказаться подле тебя – высшая награда, я должен быть благодарен, но я… еще сильны воспоминания, я надеюсь, ты простишь меня.       Вдруг Хидан понимает, почему все это время было темно. Его окружал плотный воздух, смешанный с песком, и стоило ему замолкнуть, как вихрями закружившись, песок расступился в стороны. Стало светло. Глаза на миг обожгло болью, Хидан зажмурился и закрыл их руками. Каким же ничтожным он сейчас себя чувствовал, он кусал губы до крови от всепоглощающего стыда и, одновременно, от горя.       Решившись открыть глаза, Хидан поднимает взгляд и даже не пытается сдержать дрожь в руках. Перед ним, на сколько хватает взгляда, ширятся красные дюны, поддуваемые время от времени ветром. Серое небо недвижимо и тяжело. Откуда-то доносятся истеричные молитвы и Хидан узнает их сразу, сам не раз читал их, истекая кровью и наслаждаясь чьей-нибудь агонией. Это эхо жрецов? Или жертв?       Краем глаза Хидан улавливает какое-то возмущение в почти статичном пейзаже. Справа от него песок начинает кружиться на месте, густеет, превращаясь в тень и обретая форму – она становится все выше и фактурнее, обретая силуэт. Словно режущая взгляд абберация, мелькают руки с длинными когтями и стоит им дотронуться до этого завихрения, как песок в миг осыпается, будто потяжелев, а на его месте оказывается Какузу. На нем нет плаща и капюшона, а маски на спине разбиты и из их пастей длинным шлейфом тянутся безжизненные нити.       – Нет… – Хидан неверяще складывает руки в молитвенном жесте.       – Нет? – повернувшись, Какузу удивленно задирает брови, – Не рад меня видеть?       – Он меня обманул, тот пацан, я не знал… Святой Джашин, какой же я идиот!       – Ну хотя бы на смертном одре я дождался этого признания.       Все еще не веря своим глазам, Хидан подходит к Какузу и дотрагивается до его лица, цепляет пальцем нить на щеке, и она тут же распадается, превращаясь в пыль. Следом за ней исчезает следующий стежок и все остальные. Какузу выпрямляет спину, разминая плечи, глиняные маски отваливаются, разбиваясь на крупные осколки и тут же смешиваясь с песком.       – Похоже, твой Бог считает, что здесь мне это не нужно.       От швов на коже остались дырки, словно пунктиром дублирующие каждый шрам. Скривив губы, Хидан пытается держать себя в руках, но не может – он рывком обнимает Какузу, утыкаясь ему лицом в шею. Нет привычного запаха трав и древесины, кожа еле теплая, но это все мелочи.       – Джашин, это та вечность, о которой ты говорил? – шепчет Хидан куда-то Какузу в ключицы, – Я позволил себе сомневаться в твоей милости, я–       – Вечность в пустоте, – ворчит Какузу, перебивая его, – Бог обманывает и своих жрецов, кто бы мог подумать.       – По крайней мере, мы оба здесь, – Хидан пытается улыбнуться, но понимает, как отчаянно жалко это выглядит.       Конечно, он такого не ожидал. Страшно представить, что было бы, если бы он оказался здесь один. Бесконечное вечное в красной пустыне, наедине с Богом, которому служил – казалось бы, разве не об этом мечтают жрецы? И он бы мечтал, если бы не Какузу.       – Всего лишь мелкий шрифт в договоре, – продолжает тот, пожав плечами, словно не слышал хидановы слова, и с презрением добавляет: – Слепая вера…       – Я понял, Какузу, ты недоволен, – Хидан отходит назад и складывает на груди руки, – Но разве это не лучше, чем исчезнуть в сраном «нигде»?       – Пусть твой Бог скажет спасибо своему самому верному слуге, – едко выплевывает Какузу, злобно кривя губы, – Только благодаря тебе, Хидан, я не говорю всего, о чем думаю.       «Твои мысли мне ясны без слов, глупый человек. Считаешь, я не ценю своих обращенных?»       Какузу фыркает: – Как и все Боги.       В сером небе мелькает далекая тень, виснет тишина, кажется, даже ветер перестает раздувать песок и все замирает, безжизненное и пустое. Отчего-то у Хидана бегут мурашки по коже, воздух словно электризуется, как перед грозой. Кажется, Джашин разозлился и Хидан впервые может это ощутить в полной мере. От ужаса у него закладывает уши, неконтролируемо дрожат губы и пересыхает в горле.       Небо темнеет все сильнее и вдруг словно расступается в стороны, открывая огромную черную тень, исполосованную белым. Когтистые лапы тонут в песке, вытянутый рогатый череп смотрит сверху вниз зияющими пустотой глазницами и Хидан готов поклясться, что чувствует этот взгляд всем своим существом.       «Ты смеешь сравнивать меня с другими богами?» – гремит голос, эхом дрожа в густых тучах, будто гром.       – Все вы одинаковы, – Какузу с вызовом смотрит наверх, на открывшееся взгляду чудовище, – Собираете дань, жертв, преданность и любовь, жрете это, упиваясь властью. Он, – взмахнув рукой, он указывает на Хидана, – успел доконать меня своими проповедями. Я никогда не видел, чтобы кто-то так сильно верил и обожал своего Бога. И вот, что ты сделал.       «Ты будто думаешь, что любишь его сильнее, чем я»       Хидан закрывает глаза и до боли сжимает зубы. Если бы у него было сердце, сейчас оно точно остановилось бы, не выдержав нагрузки.       – Так и есть, – усмехается Какузу, – Мне от него никакой пользы, но люди умеют любить безвозмездно. Ты мог просто забрать его бессмертие, завершив сделку, но ты пожелал его смерти. До такой жадности далеко даже мне.       Приглушенный рык прокатывается по дюнам, следом, словно ветер, раздается вздох, от которого песок поднимается в воздух.       – Это просто какой-то ебучий кошмар, – сбивчиво шипит Хидан.       «Значит, ты считаешь, что я не соблюдаю условия сделок. Хорошо. Как тебе такая сделка: я возвращаю жреца к жизни, а ты остаешься здесь»       – Нет, блядь, только не это, – округлив в ужасе глаза, Хидан в панике хватает Какузу за плечи и смотрит ему в глаза, – Не смей. Я очнусь в гребанной яме, без тебя, засыпанный землей, что это нахер за жизнь!       Какузу долго смотрит в ответ, при взгляде на Хидана его лицо становится мягче. Он проводит по седым волосам ладонью, чуть наклоняет голову и целует в уголок губ, быстро отстраняясь и задирая голову, чтобы злобно взглянуть на возвышающееся над ними Божество:       – Согласен.              Произошедшее кажется секундой, на которую Хидан закрыл глаза. Он снова дышит легкими, которые, вместе с ребрами, находятся совсем не там, где должны. Чертово сердце, все так же лежащее где-то у руки, бьется мерно и спокойно. Давит земля. Шуршат насекомые. Хочется взвыть до разрыва голосовых связок, но под тяжестью земли даже рот не откроешь.       Хидан не мог поверить, что это случилось. Он просто предмет спора между Богом и человеком, который теперь вынужден мучиться здесь, словно у него вовсе нет права выбора. Его никто не спросил и не слушал. Кто-то доказал свою правоту, но что из этого вышло?       Слез нет, только зуд в глазах. Физическая боль не выдерживает конкуренции с душевной.       Почему-то земля становится еще тяжелее. В сохранившихся пустотах начинает осыпаться песок, будто утрамбовываясь. Только тесноты не хватало. Хидан плотно смыкает губы, старается не дышать, но вдруг что-то грохочет сверху, и земля приходит в движение. Давление слабеет, откуда-то пахнет дождем. Звуки, которые Хидан не может опознать, бьют по ушам, привыкшим к тишине. Ощущение прикосновения на левой руке кажется ему сбоем нервной системы, это просто невозможно, наверняка он сошел с ума. Что, в целом, было бы неудивительно.       За рукой следует нога, бедро и ребра. В темноте появляются прорехи, яркий свет делает глазам больно даже сквозь закрытые веки. Из горла вырывается какой-то хрип и болезненный стон, но что-то сдавливает шею достаточно сильно, чтобы в горле запершило. А потом его дергают вверх и в нос бьет свежий, сырой воздух и запах леса.       Больно везде, в каждой клеточке, каждом органе и лоскуте кожи. Открыть глаза страшно, но Хидан чувствует крупные капли дождя, стекающие по лицу. Ему кажется, будто он истыкан иголками. На сердце что-то давит, оно заикается, но бьется все чаще и вдруг боль проходит. От груди растекается жар, на миг тело немеет и сокращается судорогой. Хидан протяжно вдыхает, срываясь на кашель и, не выдержав, открывает глаза.       Кроны деревьев колышутся на ветру, по небу несутся серые облака, проливаясь дождем. Часто моргая, Хидан поворачивает голову, обнаруживая сидящего рядом Какузу. Нити оплетают его руки и плавно прячутся в швах, измазанные кровью.       – Как это возможно, – еле выговаривает Хидан, пытаясь поднять руку. Какузу перехватывает ее, сжимая между своих ладоней и согревая.       – Твой бог не захотел быть таким, как все, – ехидно усмехнувшись, Какузу подставляет лицо дождю и закрывает глаза, – Теперь я готов признать, что он держит слово.       – Но ты ведь должен был там остаться.       – Об этом спроси его сам. Может, он, наконец, научился ценить свою паству.       – Как тебе вообще пришло такое в голову? Спорить с Джашином?       – Я торговался, – легкая самодовольная улыбка мимолетно мелькает на лице, – Слово тоже валюта. К тому же я ненавижу Богов, нарушающих сделки.       – Короче, так и скажи, ты впрягся за меня, – Хидан приторно улыбается и жмурится, испытывая непреодолимое желание съежиться от внезапно разошедшегося по телу тепла.       – Такая формулировка тоже подходит.              Они молчат так долго, что дождь успевает закончиться. На краткий миг перед закатом солнце успевает мазнуть по вершинам, окрасив все теплом. Какузу все так же держит Хидана за руку и, кажется, дремлет, восстанавливая силы.       – Знаешь, Какузу, – кое-как привстав, Хидану удается сесть и прислониться к шершавому стволу дерева, – Ты ебанутый.       – Знаю. Мы друг друга стоим.