Не будет больше

Джисону иногда просто хотелось человеческого тепла. Хотелось приходить в квартиру и видеть там не бесконечный хлам, а любимого человека, нервно стоящего у входа. Хотелось не отсиживаться за учебниками по выходным, а гулять в парке и есть сладкую вату, изредка прерываясь на теплые поцелуи с привкусом сладости. Но одиночество, видимо, сопровождало его всю жизнь. Хотелось убежать. Правда хотелось. Надоело смотреть на счастливых людей, когда на лице слезы. У него и друзей то не было. Смотрели на него косо, любили подкалывать. Он был изгоем даже среди изгоев, возвращаясь домой в гордом одиночестве. Хотелось снова коснутся вечно-холодных рук тем теплым вечером. Не хотелось отпускать. Но он ушел. И в этом нет вины Джисона. В этом вина тех теплых вечеров и бесконечной искренней любви, разливающейся в сердце топлëным молоком. В этом вина их обоих. Почему так больно вспоминать о некогда любимых карих глазах, в которых звезды плясали от счастья? Почему слезы на глазах каждый раз, когда он слышит его имя? Зачем он ушел? Знал ведь, что больше никого не будет в жизни Джисона. Знал, что будет единственным. Сказал, что разлюбил. Джисон не особо поверил. Просто не мог поверить после всех словах о любви, сказанных поздно ночью. Без чужого тепла рядом бессоница приходила все чаще. Навещала его разбитую напрочь голову, добавляя все новые трещины. Заставляла лить слезы каждую ночь. /\/\/\/\/\/\/\ Не ожидал он его так увидеть. Стоя на автобусной остановке, закутавшись в безразмерную черную толстовку с очередными дорожками слез на щеках. Он смотрел на него косо. Прям как все смотрят. Брови хмурил, но стоял настойчиво. А Джисон готов был там еще пуще прежнего разревется. Стоял, жалостливо смотря ему в глаза. А автобус никак приезжать не хотел. Джисон отвернулся резко, сжимая в руках лямку рюкзака. Ждал. Ждал пока он уйдёт. Оставит его одного. Перестанет приходить к нему во снах, зазывая обратно в беззаботные дни. По щеке опять покатилась слеза. Джисон судорожно стер ее, слегка дрожа всем телом. До плеча дотронулись маленькие пальцы, сжимая. Джисон задрожал еще сильнее. –Проваливай, – прошипел Джисон, скидывая с себя чужую руку. Он и пальцем не повел. Лишь развернул к себе, показывая свои все те же карие глаза, но уже без такого живого блеска как раньше. Стало еще хуже. Прикрыв ладонью лицо, он задрожал еще сильнее, – Я сказал проваливай, – сквозь слезы прошептал Хан. Хотелось завыть. Хотелось задушить его в объятиях и, наконец, вдохнуть любимый запах, который помогал заснуть в последние несколько месяцев. Люди опять пялились. Опять смотрели за чужими жизнями, не волнуясь о своей. Ноги подкосились. Видимо, уже хотели убежать от этого странного мира. А Джисон послушал. Развернулся и побежал. Бежал долго, еле удерживая рюкзак за хилые лямки. Споткнулся. Разбитая коленка свидетельствовала об этом. Бежать перестал. Смирился со своей участью. А он догнал. Выглядел не лучше. Весь запыхавшийся, красный и мокрый. А слезы продолжали течь по щекам, падая на асфальт. Джисон посмотрел на него так горько и усмехнулся: –Ты точно меня не любишь, Ли Минхо? Точно решил бросить одного среди них? На лице парня читался страх. Глаза судорожно бегали по разбитому лицу Джисона, пытаясь найти хоть каплю прежнего обожания. Но его больше нет. Его точно больше не будет.