Плоть и кровь

Он не должен был сюда приходить. Окно в медпункте — единственное — смотрит на огороженный колючей проволокой двор. Там заключенные гоняют мяч, кричат, орут что-то бессвязное. Стук мяча по асфальту проникает через стекло, и Райан чувствует, как каждый удар отдается у него в груди. Бум-бум-бум. Он переводит взгляд с окна на койку у стены. Потом на дверь. Стальная, с замком. Он опускает глаза и выдыхает, сжав кулаки. Все здесь выглядит точно так, как он себе представлял, но легче от этого не становится. Желудок сводит судорогой. А вот и он — биологический отец. Когда-то герой, икона, лицо Америки. Теперь — серое пятно на матрасе, жалкое и дряхлое, как воздушный шарик, который сдулся к утру после вечеринки. Кожа да кости, короткие седые волосы, землисто-серое лицо. Ремни держат его на койке, на запястьях бинты. Райан сглатывает. — Готов? — дружелюбно обращается к нему охранник. Как будто здесь вообще можно быть готовым. — Минутку. Нет, он не готов. Ни сейчас, ни через час, ни через день. И какого черта он здесь делает? Когда утром прозвенел телефон, он наливал молоко в миску с хлопьями, рассказывал Жанин что-то про экскурсию на коневодческий завод — дерьмо, которое вообще никого не волнует. И вдруг автоответчик: сдержанный, сухой голос. «Мистер Милк, вас беспокоят из СИЦ. У нас для вас важное сообщение касательно заключенного Джона Гиллмана…» Райан перехватил телефон раньше, чем Жанин успела ему помешать. — Марвин Милк слушает, — выпалил он. СИЦ. Райан знал, что такое СИЦ. «Джон Гиллман совершил попытку суицида прошлой ночью. По протоколу заключенным выдаются безопасные лезвия перед посещением душевой камеры. Каким-то образом…» — Он мертв? — прошептал Райан. Он понял, что сжал трубку слишком сильно, когда она рассыпалась у него в руке на конструктор из проводов и микросхем. — Что случилось? — Жанин в панике переводила глаза с него на сломанный телефон. — Марвин! Марвин! Райан не стал дожидаться, когда заспанный дядя Марвин появится в коридоре и отправит его в свою комнату, чтобы сделать обратный звонок в СИЦ. Не обращая внимания на крики Жанин, он рванулся к окну, вскочил с ногами на подоконник и взмыл в воздух, чувствуя, как его до костей пронизывает холод блеклого ноябрьского утра. Уже тогда он знал, что пожалеет об этом. И вот теперь, стоя перед дверью, он впервые думает: «А если бы Марвин перезвонил? Если бы я просто вернулся к завтраку? Все было бы проще». Потому что отец не умер. Он жив, охрана успела. И Райан может просто развернуться и уйти. Может вернуться домой. Контрольная по физике — он успеет, если поторопится. Все это не его дело. Все это не его проблема. Но он не разворачивается. Потому что прямо в этот момент отец открывает глаза. Райан вздрагивает. Внутри — пустота, холод, страх. Ему приходится напомнить себе, что у Хоумлендера больше нет суперсилы, и он не может знать о его присутствии. Отец — просто человек. Больше не бог. Больше не сильнейший. Его взгляд… безжизненный, пустой, как у восковой фигуры. На Таймс-сквер совсем недавно была такая, улыбающийся Хоумлендер в полный рост в блеске своей славы, которую местный художник возвел, чтобы расплавить по окончанию слушаний, по-язычески прощаясь со свергнутым божеством. Ему, правда, так и не удалось претворить свои планы в жизнь: разъяренная толпа уничтожила скульптуру еще до начала слушаний. Райан видел изображения изувеченной статуи в новостях — двойник Хоумлендера бессмысленно улыбался в пустоту, пока бывшие фанаты разрывали его на части. Бум-бум-бум. Мяч по асфальту. Хоумлендер знает, что он здесь. Он видит его. Сквозь дверь. Сквозь стены. Слышит его запах. Шум крови в его венах. Нет. Больше нет. — Ну что? — охранник уже начинает раздражаться. — Ты входишь или как? Райан кивает, не глядя на него. — Пятнадцать минут. Не больше. Дверь скрипит, когда он нажимает на ручку. Шаг внутрь — нерешительный, как будто пол под ногами вот-вот провалится. Запахи бьют в нос: лекарства, хлорка, засохшая кровь. Хоумлендер смотрит на него. Удивление скользит по лицу, и на мгновение Райану кажется, что это что-то живое, настоящее. Но нет. В следующую секунду все гаснет — как будто кто-то выключил свет — и отец снова надевает свою мерзкую маску. — Джон?.. — голос у Райана тихий, будто чужой. Он не может сказать «папа». Даже подумать об этом не может. Мышцы на лбу и кончики губ отца вздрагивают, но почти сразу уязвленное выражение сменяет презрительная гримаса: — Райан, как мило, что ты решил навестить старика, — голос хриплый, но быстро крепнет. Как будто он репетировал эту фразу. — Ну давай, не стой там, как идиот. Входи. Как жизнь? — Нормально, — бормочет Райан, разглядывая пол, тумбочку — что угодно, только не отца. Горло сдавливает петля. Он хотел уйти. Еще может уйти. Но почему-то не уходит. Хоумлендер невозмутимо кивает, голос звенит притворным добродушием: — Как школа? Год назад он тоже так спрашивал. Как прошел день? Что нового? Тогда это походило на игру — как будто отец подыгрывал в сценке идеального папочки. Неуклюже, фальшиво, но он старался. Райан помнит это и ненавидит себя за то, что помнит. — Почему ты это сделал? — вырывается у него раньше, чем он успевает подумать. — Ты же мог умереть. Хоумлендер улыбается. Улыбка — как лезвие. В глазах лед, в руке — кулак, бинты на запястье натягиваются. — А тебе-то какое дело? Разве это не то, чего вы все хотели? Чего ты хотел? Чтобы я сдох и не мозолил никому глаза. Но какая досада, мне даже не удалось себя прикончить. Жалко, правда? Слыхал историю смешнее? Райан сглатывает, пытается что-то сказать, но слова застревают в горле. В итоге он едва шепчет: — Я… Я не хочу, чтобы ты умер. Он смотрит в пол. Ему страшно взглянуть на отца, когда он говорит это. Он ненавидит его — правда. Но он знает, что это тоже правда. — Даже если ты этого заслуживаешь, — добавляет он, и от этих слов делается еще хуже. — Приятно слышать, — Хоумлендер горько улыбается, и улыбка его — как трещина на льду. — Ты, должно быть, очень меня ненавидишь, раз не дал мне сдохнуть тогда вместе с Бутчером. Вместо этого превратил меня в это… убожество. В его голосе прорывается ярость, глаза блестят, и Райан делает шаг назад, втягивает голову в плечи. Но это не спасает. Никак. — Могу я тебя спросить, за что ты так со мной? — слова рвутся сквозь зубы, каждое — как удар по лицу. — Я был плохим отцом? Я недостаточно тебя любил? Я дал тебе недостаточно? Поезд А, Эшли, Сейдж… О, то, что сделали они, я еще могу понять. Я ведь не всегда с ними хорошо обращался. Но ты? Ты — моя плоть и кровь! Ты, после всего, что я для тебя сделал?! — Его губы дрожат от ярости. — Неблагодарный твареныш! Райан невольно отшатывается. Слова отца — липкие, ядовитые, цепляются за кожу, как грязь, которую не оттереть. Он хочет закричать, что спас его не потому, что желал ему худшей участи. Не потому, что хотел наказать его этим жалким существованием. Он спас его, потому что не мог не спасти. Потому что между ними — невидимая связь, натянутая, как струна. Порвать ее — все равно что вырвать собственное сердце. Но он молчит. Бесполезно объяснять тому, кто живет в темноте. Хоумлендер — как черная дыра. Боль поглотила его, разорвала, и теперь он только засасывает в себя все вокруг. Это не вина Райана — так ему говорят. Райан поступил правильно. Отец сам выбрал свою судьбу. Не все хотят быть спасенными. Он делает шаг к двери и тянется к ручке. — Нет! — рычит Хоумлендер, и его голос звенит на грани истерики. Он дергается вперед, забыв о ремнях, но те впиваются в его тело, не давая подняться. — Нет. Слово рвется из него снова, на этот раз тише. Его лицо искажается, маска ярости сползает, а под ней — что-то ужасное. — Пожалуйста, — выдавливает он. — Не уходи. Я… я не хотел. Я просто… Последние месяцы были… непростыми. — Его голос дрожит. — У тебя есть полное право меня ненавидеть. Райан застывает с рукой на ручке. Он смотрит на отца, и слова выходят почти шепотом: — Я не ненавижу тебя. Хоумлендер замирает. Он кивает медленно, как будто пытается убедить себя, что услышал это правильно. Уголки его губ дергаются вверх — пародия на улыбку. Но глаза остаются пустыми. — Я слежу за новостями, — голос Хоумлендера вдруг оживляется, будто кто-то включил свет в заброшенной комнате. — На прошлой неделе все газеты орали о террористах из «Кольца Дракона». Писали, как ты в одиночку вырубил их главаря и спас заложников. Отличная работа! — Спасибо, — ровно отвечает Райан. — Но вообще-то нас было трое. — Трое? — Хоумлендер с раздражением отмахивается. — Да кого это волнует? Газеты пишут про тебя. И правильно делают. Скажи, что там широкая пресса? Как тебя оценивают? Народ в восторге, да? Райан пожимает плечами: — Не знаю. Хоумлендер морщится. — Не знаешь? — он смотрит на него так, будто на лице Райана вырос второй нос. — Ты что, не следишь за рейтингами? Не читаешь отзывы? Да это же половина дела! Сколько у тебя подписчиков? — У меня нет соцсетей. Я не за этим это делаю. Мне плевать на маркетинг. Я просто хочу помогать людям. — Нет соцсетей? — Хоумлендер фыркает и качает головой. — Ты серьезно думаешь, что в двадцать первом веке можно быть супергероем без этого? Все эти спасения, все эти сопливые, визжащие детишки, которых ты возвращаешь в мамины объятия… Мир должен знать. Или ты хочешь, чтобы твое место занял какой-нибудь идиот, чья суперспособность — пердеть под водой? Тогда зачем это все? — Для людей, которых мы защищаем, — мягко, но твердо говорит Райан. — Для того, чтобы сделать мир лучше. Хоумлендер театрально закатывает глаза: — О, ясно. У нас тут святоша. Без рейтингов, без лайков. Что дальше, костюм без логотипа? — Возможно, — бросает Райан с легкой усмешкой. Хоумлендер замолкает на пару секунд, словно переваривая сказанное. Потом наклоняется чуть вперед, в его голосе скользит ядовитая снисходительность: — Позволь мне дать тебе совет, сынок. Я был на твоем месте. Я точно знаю, как… — Я — не ты, — перебивает Райан. Слова вырываются резче, чем он хотел. Это должно было прозвучать спокойнее, но в нем вспыхивает что-то неуправляемое. Как Хоумлендер вообще смеет? После всего? — И я, честно, чертовски рад этому. Хоумлендер молча смотрит на него, и на лице его мелькает что-то… больное. Губы поджимаются в обиженную, надутую линию, словно Райан только что отобрал у него милкшейк. — Как скажешь, — в голосе теперь ни следа теплоты, только горький сарказм. — Но если тебе не нужен мой совет, тогда объясни мне: на кой черт ты здесь? Что тебе от меня надо? Райан вздыхает, и тяжелый ком давит где-то под ребрами. Он не может сказать этого вслух — слишком глупо, слишком наивно — но больше всего ему хотелось бы, чтобы отец… просто признал свои ошибки. Чтобы перестал видеть себя жертвой и, наконец, понял, что быть «просто человеком» не так уж и ужасно. Ведь отец мог бы… мог бы быть лучше. Но он никогда не станет. Это как со Вторым законом термодинамики, который Райан учил к сегодняшней контрольной, — обратного пути из хаоса нет, энтропия всегда побеждает. И каждый раз, когда Райан думает об этом, внутри него что-то ломается. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что больше не попробуешь покончить с собой, — говорит он наконец. Голос звучит тише, чем ему хотелось бы. Хоумлендер фыркает, как будто Райан только что попросил его пообещать стать волонтером в приюте для котят. — Ах, это, — насмешливо тянет он, отмахиваясь перебинтованной рукой. — Конечно, сынок. Клянусь честью, что и дальше буду тащить свое существование на дне этой дыры, пока кто-нибудь из этих добрых ребят не решит добавить драматичности и добьет меня. Просто представь: большой, эффектный финал. Мне даже можно хлопать стоя. — Они бьют тебя? — неожиданно вырывается у Райана. Голос дрожит. Он не должен был спрашивать, но слова вырвались сами. Конечно, его отец не из тех, кому симпатизируют — ни заключенные, ни охрана. Когда по телефону дежурный равнодушно описал «инцидент», в его голосе звучало что-то вроде… удовольствия. Как будто Хоумлендер получил по заслугам. — Бьют? — ухмыляется отец, подтверждая его опасения. — Ну конечно нет. Мы все тут лучшие друзья. Вместе печем печенье после пилатеса и курсов по управлению гневом. — Мне жаль. Хоумлендер взрывается смехом — жестоким, скрежещущим, совсем не похожим на тот смех, который Райан помнит из их дней вместе. — Жаль? Ты шутишь? Тебе жаль меня? — он почти рычит, глаза вспыхивают знакомым безумием. — Проклятье, Райан, ты точно святой. Хочешь спасти меня, великий супергерой? Слова отца никогда не бьют в пустоту — они находят цель. Цепляются за то, что он всегда прятал глубоко внутри. Райан сжимает руки в кулаки тяжело дыша. Нет. Не ведись. Просто не ведись. — Я… я просто не хочу, чтобы ты умер, — он едва справляется со своими эмоциями, вытирает слезы рукавом. Он «надежда поколения», герой, который по заголовкам газет останавливает войны и спасает мир от террористов. Но сейчас он чувствует себя восьмилетним мальчиком — таким же маленьким и беспомощным. Чего бы ни говорила пресса, здесь он ничем не может помочь. — Не будь таким сентиментальным, Райан, — устало бросает Хоумлендер. — Я всегда говорил, что ты слишком мягкий для этого мира. Райан не отвечает. Вместо этого его взгляд падает на отца — словно погребенного под собственным грузом. Райан мог бы принести ему препарат «Ви», вытащить его отсюда, исправить все, как хороший сын. Ведь он же герой, правда? Но что-то в нем шепчет, что исправить Хоумлендера невозможно. — Ты знаешь, Райан, — начинает Хоумлендер с привычным сарказмом, но что-то в голосе сдвигается, ломается. — Ты правда хороший мальчик. Иногда я забываю, что ты все еще ребенок. Он смотрит на Райана дольше, чем обычно — взгляд не хищный, а почти… человеческий. Потом жестом указывает на край кровати. — Иди сюда, — говорит он тихо. Без привычного яда. — Сядь. Райан застывает. Часть его хочет выйти отсюда, захлопнуть дверь и больше никогда не возвращаться. Но что-то другое — что-то маленькое и теплое — заставляет его сделать шаг вперед. Он садится на самый краешек. Отец протягивает руку и кладет ее ему на плечо. Пальцы холодные и тяжелые. — Мне жаль, что ты должен это видеть, — голос Хоумлендера на секунду ломается, и Райан чувствует, как ему неуютно от этой мимолетной слабости. — Но так будет лучше. Для всех. Я больше не знаю, кто я, Райан. Без сил я… пустое место. Весь мир меня ненавидит. — Ты мой папа. Слова срываются сами, и Райан ненавидит, как они звучат — по-детски, глупо, уязвимо. Но отец качает головой, прячет лицо в ладони, и все в нем словно рушится. — Райан, — он почти шипит сквозь зубы. — Я потерял все. Силу. Цель. Даже свое имя. Как ты не понимаешь? Я не знаю, как быть просто человеком. Я никогда им не был. Райан опускает глаза. Он должен уйти сейчас. Закрыть эту главу раз и навсегда. Сжечь мосты с прошлым и освободиться от монстра, который всегда прятался в зеркале. Но чертова струна звенит, натягивается и никак не рвется. В тишине вдруг вспыхивает воспоминание: тот далекий вечер, когда солнце ложилось золотым светом на их бейсбольные перчатки. Тот редкий день, когда отец был просто отцом, а не символом силы и страха. — Ты не потерял меня, — говорит Райан тихо, почти шепотом. — Я все еще здесь. И что бы ни было, я не уйду. Хоумлендер убирает ладонь от лица и молча смотрит на него. Райан знает, что это не изменит ничего. Он не изменит его. Но прежде чем он успевает передумать, он подается вперед и обнимает отца. Медленно, словно сквозь сопротивление, руки Хоумлендера поднимаются в ответ. Перебинтованная ладонь мягко ложится ему на спину. А потом дверь распахивается с грохотом. — Время вышло, — ровно сообщает охранник. Хоумлендер успевает шепнуть, в голосе пробивается слабая тень былого цинизма: — Если ты соберешься поджарить их всех, я тебя прикрою. Райан усмехается и встает. — Нет уж, — качает он головой. Потом тихо добавляет: — Я вернусь. Обещаю. Он уходит, не оборачиваясь.