Позади крутой поворот

Наутро, когда первые лучи солнца робко коснулись оконных занавесок, Швейк всё-таки сумел незаметно проскользнуть в свою комнату. Пани Мюллерова ещё спала, погружённая в мир своих грёз, а остальные её квартиранты уже разъехались по своим делам. Вскоре Йозеф преобразился, сбросив с себя маску озорного авантюриста, маску демонического кота, и, надев свою белую ночную рубаху и кальсоны, лёг в постель. Его тело тут же расслабилось, и он мгновенно погрузился в глубокий сон, укрывшись тёплым одеялом, словно в уютном коконе. Пани Мюллерова, не спеша, возилась на кухне, готовя завтрак. Но подниматься к Швейку она не решалась. Вчерашняя выходка её квартиранта оставила глубокий след в её душе. Некоторые жители дома не стеснялись высказывать свои мысли вслух, намекая на то, что она принимает в свой дом людей, далёких от идеалов порядочности и благонадёжности. Они называли её квартирантов ворами, алкашами и богохульниками, и все эти слова, словно стрелы, ранили её сердце. Женщине было невыносимо слышать эти слова, ведь она никак не ожидала, что её пан Швейк способен на такое. Она не плакала, но её сердце сжималось от боли. Ей казалось, что весь мир отвернулся от неё только потому, что она сдаёт комнату чудаковатому, но доброму Швейку. В её глазах стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. Она знала, что должна быть сильной, ради себя и ради своего квартиранта. Пани Мюллерова сидела за столом, угощая кофе молодого студента. Он пришёл к ней утром, так как пока не ходил на лекции. Она задумчиво смотрела на него, размышляя о том, что делать с паном Швейком. — Что же мне теперь делать? — спросила она, чувствуя тяжесть в сердце. — А в самом деле? Я очень благодарен вам за то, что в своё время вы не дали мне пропасть. Но мне больно видеть, как вас третирует этот человек, — ответил студент, его голос был полон искренности. Пани Мюллерова действительно когда-то дала ему комнату, хотя и получала совсем немного. Но тогда чувство милосердия и желания помочь пересилило все остальные. — Выгнать пана Швейка… — произнесла она вслух, словно пытаясь найти решение. — Из-за него я давно сижу на больничном, ведь у меня просто не выдерживают нервы. Я чувствую, что скоро сойду в могилу. Представляете, пан Марек, что я у него нашла? Студент навострил слух, его глаза загорелись интересом. — Ну? — спросил он, ожидая услышать что-то важное. Пани Мюллерова наклонилась ближе и прошептала: — Несколько девичьих колец и ожерелье из настоящего малахита. И я очень сомневаюсь, что та девица отдала ему их по доброй воле. Студент чуть не пролил кофе, его руки задрожали. Он не ожидал услышать такое. Он, охваченный страхом за судьбу пани Мюллеровой, прошептал: — Почему же вы не обратитесь в полицию? Пани Мюллерова чувствовала себя не в своей тарелке. Она ответила, стараясь сохранить спокойствие: — Если он узнает, что я лазила в его вещах, он сильно разозлится. Её голос дрогнул, выдавая волнение. — А недавно я нашла в кармане его пиджака целых сто крон! Студент задумчиво пробормотал, поднося руку к подбородку: — Знать бы только, откуда у него такие деньги. Пани Мюллерова, нахмурившись, добавила: — И мне тоже. Ведь он нигде не работает, хотя получает пособие от государства. Но выплата от государства составляет всего пятнадцать-двадцать крон! Ну никак не сто! Студент медленно процедил сквозь зубы: — Теперь я точно уверен, что пан Швейк ещё и вор. За воровство ему точно грозит тюрьма. А если ещё разузнать, сколько он наворовал… Мне кажется, ему светит пожизненное заключение, если не казнь. Пани Мюллерова тяжело вздохнула: — Иногда я думаю, что человека лучше казнить, чем сажать пожизненно. В стране и так не хватает денег, а мы ещё и этих дармоедов кормим. Студент кивнул ободряюще: — Вот тут я с вами полностью согласен, сударыня. Если выяснится, что пан Швейк действительно вор, я лично сдам его властям. А сейчас мне пора откланяться. Благодарю вас за кофе и за вашу доброту.       Откланявшись ей, студент покинул квартиру. Пани Мюллерова, оставшись одна, занялась мытьем посуды, размышляя о вчерашнем поступке своего квартиранта. Такое поведение господина Швейка явно шокировало набожных горожан. Осквернение чувств верующих было для них неприемлемо. Пока что пани Мюллерова не решалась войти в комнату Швейка, чувствуя к нему легкое беспокойство. Кто знает, какие мысли скрываются за его словами и поступками? Она уже не раз пожалела о том, что уговорила Швейка пойти с ней в церковь на утреннюю молитву. Швейк проявил себя с неожиданной стороны, отзываясь о Дьяволе в положительном ключе. Теперь пражане, вероятно, затаят на него обиду, а некоторые могут даже потребовать его изгнания из города. Пани Мюллерова чувствовала себя виноватой за то, что втянула Швейка в эту неприятную ситуацию. Но не успела пани Мюллерова домыть посуду, как с улицы донеслись пронзительные крики мальчиков-газетчиков: — Трагедия! Трагедия! Ужасное происшествие! — Трактирщика Паливца убили! Пани Мюллерова замерла, не веря своим ушам. Как? Пан Паливец, этот добрый, заботливый человек, прекрасный трактирщик и любящий супруг, теперь мёртв? Внутри неё словно что-то оборвалось. Бедная Эржбета, её дети… Пани Мюллерова не смогла сдержать слёз. На улицу высыпали другие жильцы Старофонарщины. Послышался гул голосов, плач, кто-то клялся отомстить убийце. Как мог пан Паливец, такой чудесный человек, насолить кому-то? Пани Мюллерова вышла из дома и заметила в толпе человека в чёрном сюртуке. Это был агент тайной полиции пан Бретшнейдер. Он выглядел растерянным и подавленным. — Несчастная вдова Паливец! — воскликнул он, заламывая руки. — Боже, Боже… Панове, у меня нет никаких мыслей по поводу этого! — Францишек был моим другом детства, как я теперь буду жить без него? — рыдал пивовар, огромный верзила с красным лицом. — Я всегда любил у него выпить, — твердил постоялец Марек. — По всей Праге объявим траур, — говорила дама с алой лентой в волосах. — Бедная пани Паливцева, она просто обезумела от горя! — Бедные дети! — стенала соседка пани Мюллеровой. — Бедные, несчастные! О горе! — Горе! — вторили ей несколько голосов. Пани Мюллерова, ошарашенная и взволнованная, обратилась к сотруднику тайной полиции, пану Бретшнейдеру: — Как это случилось? Бретшнейдер, задумавшись, ответил: — Тело было найдено на заднем дворе трактира. Убийца почти не оставил зацепок. Разве что… — тут он сделал паузу, сосредоточив взгляд. — Мы обнаружили на противоположной стороне забора этот небольшой лоскут ткани. Вероятно, преступник пытался скрыться, но зацепился рукавом пиджака о торчащий гвоздь в заборе. Пани Мюллерова затаила дыхание и с тревогой спросила: — И что теперь будет? Эта зацепка вряд ли приведёт вас к убийце, ведь в Праге много мужчин, которые случайно рвут свои пиджаки. — Пан полицейский, неужели убийца не оставил никакого орудия рядом с телом убитого? — вмешалась пани Набель, также охваченная тревогой. — В том-то и дело, что не оставил… — вздохнул Бретшнейдер. — Ощущение такое, будто пана Паливца терзали дикие звери. Но это вряд ли возможно. Лес в паре километров отсюда, и диким зверям здесь просто нечего делать. Пани Мюллерова на мгновение задумалась. Она вспомнила, что можно было бы найти убийцу по лоскуту от пиджака, и даже попросила у пана Бретшнейдера кусочек ткани. Тот не возражал. Кусок ткани оказался совершенно обычным: чёрная шерсть, оторванная от рукава, судя по обтачке края. — Может быть, уважаемым панам всей Праги стоит проверить свои пиджаки, не зацепились ли они где-нибудь? — предложил пан Бретшнейдер. — Вам, пани Мюллерова, стоит спросить своих постояльцев, не цеплялись ли они где-нибудь за гвозди… Пани Мюллерова вернулась домой, погруженная в свои мысли. В её кармане кружевного фартука лежал лоскут ткани, а в голове, как мозаика, складывались события последних дней. Вчерашнее поведение Швейка и сегодняшнее происшествие не давали ей покоя. Она пыталась понять, причастен ли к этому пан Йозеф Швейк, или же есть другой подозреваемый. Возможно, кто-то пытался замести следы, и это вызывало у неё тревогу.       Тем временем Швейк проснулся и сел на кровати в своей пижаме. Его мысли были далеки от тревог и сомнений. Ему хотелось навестить прачку Елишку, девушку, которая жила неподалёку. Она давно привлекала его внимание своей молодостью, задорностью и необычной внешностью. Полноватая, с яркими голубыми глазами и светлыми косичками, она казалась ему особенно привлекательной. Другие мужчины сторонились её, но Швейк находил её обаятельной. У него давно не было интимных отношений с женщинами, и это был подходящий повод для визита. Смерть Паливца не волновала его. Трактирщик был сам виноват в своей судьбе, подписав себе смертный приговор. Свободолюбивый Швейк не имел моральных принципов и духовных ценностей, его кровожадные мысли не знали границ. Он чувствовал, что становится неуправляемым анархистом, и это пугало его. Его внутренний мир, как бурная река, выходил из берегов, и он не знал, как справиться с этим потоком. Тут к нему постучалась пани Мюллерова: — Пан Швейк, у меня к вам пара вопросов… В ту же секунду Швейк разразился притворными рыданиями и принялся во весь голос скорбеть об убитом трактирщике. Пани Мюллерова, не теряя времени, вошла в комнату и, подойдя к нему, положила перед ним клочок ткани от пиджака. — Утрите слёзы, пан Швейк, скорбеть будете потом… Дайте я проверю ваши пиджаки, вдруг это от них оторвалось. Вы нигде, случайно, гвоздём не цеплялись? Её голос звучал спокойно и уверенно, но в глазах читалась тревога. Швейк, продолжая всхлипывать, кивнул, не поднимая головы. Пани Мюллерова внимательно осмотрела его одежду, тщательно проверяя каждый шов и каждую деталь. — Может быть, вы вспомните, где вы были вчера вечером? — спросила она, не отрываясь от своего занятия. Швейк, продолжая всхлипывать, пожал плечами. — Не помню, пани Мюллерова, — ответил он сквозь слёзы. — Я был в трактире, потом, кажется, шёл домой… Пани Мюллерова нахмурилась, но не стала настаивать. Она ещё раз осмотрела пиджак и, убедившись, что это действительно часть от него, аккуратно положила его на стол. — Хорошо, пан Швейк, — сказала она, вставая. — Если что-то вспомните, дайте мне знать. С этими словами она вышла из комнаты, оставив Швейка наедине с его притворными рыданиями. — Простите, пани Мюллерова! Я был так невнимателен вчера! — воскликнул Швейк, вставая с кровати. — И как же некстати я порвал свой любимый пиджак! Женщина бросила на него недоверчивый взгляд и молча направилась к шкафу. Швейк, уже насторожившись, спросил: — Почему вы спрашиваете о пиджаке? Вы не имеете права рыться в моих личных вещах! Хозяйка спокойно объяснила: — Пан Швейк, вчера вечером человек, убивший пана Паливца, оставил на заборе лоскут ткани… Скорее всего, от пиджака! А поскольку вы с паном Паливцем были не в ладах, то… — Вы намекаете на то, что это я его убил? — ошарашенно воскликнул квартирант, рухнув обратно на пол. — И вообще, не только я в Праге ношу пиджак! Его голос дрожал от возмущения, а глаза метались по комнате, словно в поисках оправдания. Швейк был растерян и не знал, как реагировать на эти обвинения. Он чувствовал, как внутри него поднимается волна гнева, смешанного с недоумением и страхом. — Вы что, считаете меня убийцей? — продолжал он, стараясь говорить спокойно, но голос его выдавал. — Это абсурд! Я не имею никакого отношения к смерти пана Паливца. Пани Мюллерова, не отвечая на его вопрос, продолжала молча осматривать шкаф. Она двигалась медленно и уверенно, словно знала, что ищет. Швейк наблюдал за ней с нарастающим раздражением. — И вообще, с чего вы взяли, что этот лоскут от моего пиджака? Может быть, это просто совпадение. Или, может быть, кто-то другой порвал свой пиджак и оставил его на заборе. Хозяйка обернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. В её взгляде читалось что-то, что заставило Швейка замолчать. Он почувствовал, как внутри него всё сжалось от неприятного предчувствия. — Пан Швейк, — сказала она тихо, но уверенно, — я не верю в совпадения. Особенно когда речь идёт о таких серьёзных вещах, как убийство. И я не собираюсь закрывать глаза на то, что произошло. Швейк молчал, не зная, что ответить. Он чувствовал себя загнанным в угол, как будто весь мир ополчился против него. Но он знал одно: он не виноват. Он не мог быть причастен к смерти пана Паливца.       Пани Мюллерова раздражённо передёрнула плечами и снова вышла на улицу. Толпа пражан не расходилась, все заламывали руки и плакали, кто-то уже надевал чёрные траурные одежды. Пани Мюллерова смотрела на эту сцену, и её сердце разрывалось от боли и сострадания. Она знала, что сейчас Эржбета и её дети нуждаются в поддержке, в тепле и утешении. Но как помочь им в этот страшный час? Как облегчить их горе? Она огляделась по сторонам, ища хоть кого-то, кто мог бы взять на себя эту ношу. Но все были поглощены своим горем, никто не замечал её. Пани Мюллерова почувствовала себя одинокой и беспомощной. Вдруг она заметила человека, который стоял в стороне, наблюдая за происходящим. Это был старый доктор Вацлав, который часто приходил к ней за советом. Он подошёл к ней и тихо сказал: — Пани Мюллерова, я знаю, что вы хотите помочь. Давайте я поговорю с пани Паливцевой, а вы позаботитесь о детях. Пани Мюллерова кивнула, благодарная за поддержку. Она знала, что доктор Вацлав всегда был добрым и отзывчивым человеком, и сейчас его помощь была бесценна. Вместе они отправились к дому Паливцев, где уже собралась большая толпа. Пани Паливцева сидела на пороге, держа на коленях маленького мальчика. Её лицо было бледным, глаза опухли от слёз. Она смотрела на собравшихся людей с отчаянием и надеждой. Доктор Вацлав подошёл к ней и мягко сказал: — Пани Паливцева, я доктор Вацлав. Я пришёл, чтобы помочь вам и вашим детям. Она подняла на него глаза, полные боли, и прошептала: — Спасибо вам, доктор. Но как мы справимся с этим горем? Как нам жить дальше? Доктор Вацлав взял её за руку и сказал: — Мы будем рядом с вами. Мы все будем рядом. Пани Паливцева кивнула, и её плечи слегка расслабились. Она знала, что теперь у неё есть поддержка. В этот момент пани Мюллерова почувствовала, что её миссия выполнена. Она сделала всё, что могла. Теперь она могла вернуться домой и попытаться забыть об этом ужасном дне. Но в глубине души она знала, что никогда не забудет ни лица пани Паливцевой, ни её детей, ни того, как они нуждались в помощи.       Швейк почувствовал, как время словно ускорилось, подталкивая его к решительным действиям. Он захлопнул дверцы шкафа с громким щелчком, словно закрывая за собой дверь в прошлое. Внутренний порыв, словно невидимая рука, направил его к кровати. Опустившись на колени перед своим чемоданом, он открыл его, будто собирался заглянуть в самое сердце своих тайн. Внутри лежал рваный пиджак, который он решил спрятать в укромном месте. Швейк знал, что этот пиджак — не просто вещь, а улика, от которой нужно избавиться. Он выбрал городской сад «Милония», расположенный неподалёку от пражских ворот на улице Верконфен Блуц. Этот сад, названный в честь французской актрисы немецкого происхождения, жившей в девятнадцатом веке, казался ему идеальным местом для сокрытия. В его названии было что-то загадочное и манящее, как и в самой идее избавления от улик. Эти находки лишь добавляли кладбищу еще больше таинственности и мрачности. Швейк знал, что лес и кладбище связаны между собой невидимой нитью. И он догадывался, что эта нить — из прошлого в будущее. Он даже мог сказать поточнее: подземный ход соединял кладбище с лесом и был уже давно заброшен. Но сейчас это его не волновало. Он должен был закопать этот чёртов пиджак с оторванным клочком рукава где-то на окраине кладбища. Но как это сделать? Швейк огляделся по сторонам. Надгробий было много, и он не знал ни одного из них в лицо — а если бы даже помнил имена всех похороненных здесь людей… В этом-то всё дело: у него не было времени на поиски могилы с именем «Францишек Паливец». Ему требовалось закопать пиджак прямо сейчас. Он стал осматривать ближайшие надгробия. В одном месте он заметил небольшой холмик земли, из которого торчал ржавый гвоздь с привязанной к нему бечёвкой — странная конструкция, откровенно говоря. Но это была подходящая могила, и Швейк принялся за работу. Он нашёл на другой могиле лопату, любезно оставленную здесь незадачливым старым гробовщиком, и стал копать. В конце концов он выкопал довольно большую яму и положил туда пиджак. Потом сел рядом на землю, закурил трубку с длинным мундштуком — это был любимый табачный сорт его отца — и затянулся разок-другой. Швейк уже решил, что его не будут искать до самого вечера. А может быть, и вовсе никогда. Но он всё же решил проверить — не забрела ли сюда какая-нибудь любопытная собака. Он стал ходить взад-вперёд по кладбищу и внимательно вслушивался. Изредка он останавливался, прислушивался к своим ощущениям — а потом снова шагал вперёд в надежде услышать какой-нибудь странный звук или запах… Но ничего не происходило: ни шороха листьев под ветром из леса; только время от времени слышалось далёкое уханье филина да иногда издалека долетал плач какого-то ребёнка — но это всё были обычные звуки летнего вечера на заброшенном кладбище за городом. Швейк и сам не мог бы сказать, как давно он тут находится. Но, в конце концов он устал от поисков и сел отдохнуть на одну из могил. Вокруг было тихо-тихо — но даже сквозь это безмолвие доносились звуки жизни: вдалеке лаяла собака; призрачно доносился шум проезжающего автомобиля или паровозного гудка. На окраине Праги, где тени старых деревьев сплетались в зловещий узор, располагалось кладбище, предназначенное для тех, кто жил на этой стороне города. Здесь, среди покосившихся крестов и замшелых надгробий, покоились многие поколения. В этом мрачном месте, где время словно остановилось, каждый камень хранил свои тайны и воспоминания. Йозеф Швейк, человек, чья жизнь была полна испытаний и потерь, знал об этом кладбище не понаслышке. Его отец, человек с тяжёлой судьбой и бесконечными историями, часто рассказывал сыну о местах, где теперь лежали его близкие. Йозеф слушал эти рассказы с интересом, но без веры. Его сердце оставалось холодным, а душа — закрытой для воспоминаний. С детства Йозеф жил в многодетной и набожной семье, но жизнь не пощадила его. Ему приходилось бороться за своё место под солнцем, и многие из его родственников давно ушли в мир иной. Но даже в самые трудные моменты Швейк оставался равнодушным. Он жил сам по себе, не интересуясь судьбой своей семьи. Однако в глубине души Йозеф чувствовал что-то. Не раз он мечтал вернуться в отчий дом, чтобы вспомнить своё прошлое. Это было неяркое, но захватывающее время, когда он был частью чего-то большего, когда его жизнь имела смысл. Но каждый раз, когда эта мысль приходила ему в голову, он отгонял её. Сейчас он подумал о том, что было бы неплохо провести кладбищенский ритуал — вопреки всей сакральности этого места, вопреки всем запретам на осквернение могил. Только нужно было понять, чего он хотел в данный момент от потустороннего мира, и действовать в соответствии с этим. Но пока нужно было подготовить почву для ритуала: купить два красных цветка лилии на длинных стеблях у какой-нибудь старухи за углом дома или во дворе церкви; набрать немного земли из могилы, где покоился его отец. Но не одним этим Швейк собирался ограничиться: он даже подумал снова превратиться в того демонического кота и пролить ещё больше крови. А потом, после ритуала и насыщения кровью мёртвых животных в заброшенном саду на окраине Праги — ещё раз. И так до бесконечности, пока Прага не погрузится в мрачную и страшную бездну, о которой он столько читал в книгах. И когда она станет совсем чёрной — Йозеф Швейк наконец обретёт покой. Швейк медленно шагал по кладбищу, его шаги эхом разносились среди надгробий, словно в такт его мрачным мыслям. Взгляд его был устремлён вдаль, но в глубине души он ощущал лишь холодную пустоту. Здесь, среди могил, где покоились его близкие, он чувствовал себя чужим, словно призрак, затерявшийся среди живых. Церковь святой Людмилы возвышалась над ним, как молчаливый страж, и Швейк направился к ней, словно ведомый невидимой силой. Внутри храма царила тишина, нарушаемая лишь тихим шёпотом молитв и треском свечей. Он остановился у алтаря, глядя на распятие, и его сердце сжалось от боли. Он знал, что должен исповедаться, но слова не шли с языка. Мысли о семье терзали его, словно дикие звери, рвущиеся наружу. В ту злополучную ночь всё изменилось. Он убил своих родных, и следы этого преступления остались лишь в его памяти. Отец, мать, три старших брата и сестры, даже кузен — все они стали жертвами его безумства. Он жалел о содеянном, но не мог признаться. Его поступок был необдуманным, но роковым. В ту ночь он встал на кривую дорожку, и теперь она вела его всё глубже в бездну. В живых остались лишь немногие, и они даже не подозревали, кто был виновником их страданий. Швейк стоял перед алтарём, его глаза были полны слёз, но он не мог произнести ни слова. Он знал, что его грехи тяжкие, но не мог вынести осуждения людей. Его душа была проклята, и он это знал. Мрачные тени прошлого окутывали его сознание, как густой туман. Он видел перед собой лица своих близких, их улыбки и смех, которые теперь были лишь воспоминаниями. Он слышал их голоса, но они звучали в его голове, как эхо, лишённое тепла и жизни. Он чувствовал, как его сердце разрывается на части, словно оно пытается вырваться из груди. Его мысли метались, как птицы в клетке, но выхода не было. Он был обречён на вечное одиночество, на вечное страдание, на вечное искупление. Швейк знал, что его путь уже предрешён. Он должен нести этот груз до конца своих дней, до последнего вздоха. Его жизнь была запятнана кровью родных, и он не мог найти покоя. Он был изгоем, проклятым собственной судьбой, и теперь ему оставалось лишь смириться с этим.       Йозеф Швейк вспомнил тот день, когда его жизнь изменилась навсегда. День, когда он встретил своего лучшего друга детства, пана Францишека Паливца. В те времена они были неразлучны, делились всеми секретами и мечтами. Но однажды всё изменилось. Францишек, всегда казавшийся надёжным и верным, начал проявлять к Йозефу странные знаки внимания. Сначала это были невинные прикосновения, потом — более настойчивые. Йозеф не понимал, что происходит, но чувствовал, что что-то не так. Он пытался поговорить с другом, но тот лишь смеялся и уверял, что это шутка. Но шутки закончились, когда однажды Францишек перешёл все границы. Он начал угрожать Йозефу, обещая раскрыть его самые сокровенные тайны, если тот не подчинится. Йозеф был в ужасе. Он не знал, что делать. А потом пришла весть о смерти его возлюбленной. Это был удар, от которого Йозеф не смог оправиться. Он вернулся домой, надеясь найти утешение в семье. Но и здесь его ждало разочарование. Его младший брат Якуб, молодой юрист, приехал погостить к отцу. Йозеф всегда завидовал ему, считая, что Якуб всегда был лучше него. Но в ту ночь, когда Якуб пришёл домой, всё изменилось. Йозеф не мог больше терпеть. Гнев и боль переполняли его сердце. Он схватил топор, принадлежавший семье, и обрушил его на голову брата. Якуб упал, не понимая, что происходит. Затем он поднялся в комнату своих сестёр, Катержины, Милады и Клары. далее пришла очредь братьев — Ладислава и Радека. Они спали, не подозревая, что их ждёт. Йозеф взял топор и нанёс удары, один за другим, пока не услышал их предсмертные крики. В мрачной тишине ночи Йозеф осознал всю глубину своей трагедии. Он стоял перед их телами, понимая, что уже не сможет вернуться назад, не сможет исправить содеянное. Это был его путь к искуплению, путь, полный страданий и отчаяния, который он выбрал сам.