Ночная встреча

      Ночь. Цветастые птицы парят в бездонной вышине; их громогласный клекот разноситься по земле, после медленно рассеивается. В небе не было ни единого облачка, потому каждая живая душа может видеть всю красоту ночного небосвода: в глубокой черно-синей бездне тонут мириады звезд, светящиеся блеклым белым светом. Сегодняшний день был ужасно жарким; открытое палящее солнце жгло траву и головы людей, даже деревья не помогали скрыться от палящей жары. И потому сейчас холодная луна, пришедшая на замену, тушила места солнечного пожара прохладной рукой, лаская прелую траву и выжженные каньоны. Ночь царствует над Натланом: все спят — и люди, и птицы, и детеныши завров.       Но были двое, кто не спал. Две души, разделенные строгой чертой племен и их враждой. На одной большой земле живут могучие племена, в чьих жилах течет воинская кровь, и делить звание лучшего, сильнейшего, мудрейшего они яростно не хотят. Только пока не прольют кровь в бою за звание лучшего. За рамками ринга жители племен (как, собственно, и их вожди) открыто показывают свою неприязнь друг к другу: хватает одного только косого взгляда, полного холодной насмешки и презрения, как у натлановцев вспыхивает кровь в жилах. Яркие стычки, громкие ругательства, дикие сражения за почесть быть лидером — все это окружает Натлан и по сей день; вражда кольцом осела внутри каждого племени, связав их в некую пучину раздора. И как среди такой агрессивной гущи смогла проскользнуть любовь между представителями разных племен — уму не постижимо.       Кинич и Муалани, подражая своим соплеменникам, на людях проявляют открытую вражду друг к другу. Сверлят косыми взглядами и обжигают колкими словами. До драк, слава богу, дело не доходило. Да и стал ли Кинич поднимать руку на девушку? Но такое происходит между ними только на публике, на глазах у жителей родных племен. Ночью же, когда чужие глаза ничего не видят, Кинич и Муалани могут быть собой: весело шутить не в злобу друг над дружкой, рассказывать свои мечты и забавные истории, устраивать посиделки до самого рассвета, не стесняясь говорить то, что лежит на душе. Маска наигранной вражды отступает, давая пролиться наружу чистым, искренним чувствам.       Самая интересная пора любви — юношеская любовь. С одной стороны, она нежная, приятно неловкая, мягкая; пламя любви только-только загорается, а дровами её очага являются откровения, чистосердечные признание и доверие. Конечно, всем тонкостям молодые будут еще учиться. Но и самое сложное в этой любви — как, впрочем, конкретно у Муалани и Кинича — скрытность. У многих молодых она может быть обусловлена просто смущением перед ровесниками или старшими, однако у Кинича с Муалани — другой случай. Их любовь, даже можно сказать, осуждаема из-за вражды племен. Где это видано, чтобы представительница Народа Родников любила какого-то выходца из Уитцтилана? И смех, и грех. Но сердцу не прикажешь, и никакой запрет даже на малейший намек на чувства этих двоих не остановит. Если же нельзя днем, на людях, то можно ночью, наедине.

***

      Кинич ждет Муалани как обычно, у реки. Чего ожидать от девушки, которая родом из Гидро племени да разъезжающая на своей цветастой акуле?       Кинич с всегда ухмылкой вспоминает, как в первую такую ночь «посиделок», прибывшая Муалани, не рассчитав скорость при торможении, накатила огромную волну на Кинича, и всю ночь взмокшему до нитки бедолаге приходилось сидеть и стучать зубами от холода, стараясь держать на лице привычное непоколебимое выражение лица. Муалани, разумеется, обещала так больше не делать, но Кинич все равно отходит от воды на добрых несколько метров: не дай бог опять схватить ледяной душ.       Кинич, сделав большой вдох, вобрал в себя побольше воздуха. Ночью воздух хороший: прохладный, свежий, легкий; днем он противен. Жаркий и терпкий, как будто стоишь у костра и вдыхаешь едкий дым, прожигающий легкие насквозь. В траве стрекочут сверчки, в небе сияет полная луна, темной колыхающейся лентой глухо течет широкая река. Красота. От витающего ощущения спокойствия и комфортна Кинич блаженно прикрыл тяжелые веки.       …Долго ждать ему не пришлось: с горизонта реки послышался приближающийся шелестящий звук, с каким на большой скорости рассекают водную гладь. Потом недалеко от Кинича показалась плывущая голубая точка, она становилась все четче и четче, пока не превратилась в силуэт Муалани, держащей руки в стороны для равновесия и «летящей» на своей надувной акуле.       — А вот и я! — круто сделав торможение на акуле (не подняв сильной волны!), гордо выпятив руки в бока, явилась Муалани.       Она старалась унять шумное дыхание. Её щеки горели от азарта быстрой поездки; завязанные сзади две косички, как два тугих каната, взмокли и растрепались от соляной воды. На ее губах цвела широкая улыбка.       Кинич протянул ей руку, чтобы помочь спешиться, но Муалани сделала все по-своему. Она, как пружинка, высоко спрыгнула, сделав кувырок в воздухе, и приземлилась на упругую траву с возгласом: «Та-да-а-а!», точно воздушная акробатка.       — Смотри ноги так не сломай, — с тенью улыбки хмыкнул Кинич, скрестив руки на груди.       — Не сломаю. А если и получится — разрисую себе гипс яркими красками и приглашу Качину помочь, — легко отмахнулась Муалани, беззаботной походкой направилась к специальному месту для встреч — местечко под тенью большой акации, где можно блаженно спрятаться от жары в знойный день или уснуть в ночной прохладе.       Вслед за Мулани последовал её спутник. У этой пары забавный контраст: спокойный в любой ситуации, сдержанный в эмоциях Кинич неспеша следует за Муалани, а та в свою очередь, с детской радостью вприпрыжку, размахивая руками, за километр изучающая радость, бежит к тенечку. Словно мать с неугомонным ребёнком.       — Ты принёс, что я просила? — щебетала она себе под нос.       — Принёс, принёс.       — Точно? Не обманываешь? — резко затормозила Муалани и обернулась нос к носу к Киничу, выпятив руки в бока. — На прошлой неделе ты все забыл, и мне было неловко одной безделушками обмениваться!       — Вот сейчас придем, и сама все увидишь, — Кинич негрубо подтолкнул ее плечо идти вперёд. Муалани два раза говорить не надо: она быстрее прежнего засеменила к любимому месту под акацией.

***

      Усевшись в прохладную тень высоченной акации с оранжевыми ветками, Кинич почувствовал приятную волну, когда уставшие, затёкшие ноги наконец смогли отдохнуть, почувствовать под собой блаженную опору. Муалани пристроилась рядом, плюхнувшись спиной на землю. Её седые косички забавно рассыпались по траве, точно бусы.       Муалани бросила косой, нетерпеливый взгляд на Кинича; в алых зрачках-рыбках блеснул азарт. Кинич понял её намёк: кивнув, он достал закрытую ракушку-гребешок размером с ладонь из неприметного кармана, спрятанного под складками широких штанов.       — Держи, — он протянул ей ракушку, — я уверен: тебе понравится.       Муалани ахнула с неподдельным восторгом и забавно захлопала в ладоши. Бережно взяв подарок, она стала рассматривать его из стороны в сторону, точно любопытный щенок.       Уголки губ Кинича тронулись в невольной улыбке. Муалани, деловито нахмурившись и приложив палец к губам, точно сыщик, осматривала ракушку, явно не понимая, что это. Она попробовала её потрясти у уха, постучать костяшами пальцев по белой эмали, понюхать, нацепить на волосы, как заколку (ракушка просто падала на землю, и Муалани чудом удавалось её поймать и не сломать), даже погрызла ракушку. Но все равно не поняла, что это за подарок и как им пользоваться.       — Она очень милая! Мне нравится, но… — Муалани неловко засмеялась. — Для чего она?       Кинич, не говоря ни слова, аккуратно своими руками надавил на пальцы Муалани, которые лежали по бокам стенок ракушки, и она раскрылась на две половинки.       Муалани на мгновение застыла, а потом почесала затылок:       — Ахах… Неловко вышло. И как я сразу не догадалась?       Кинич лишь пожал плечами, протягивая раскрытую, как зеркало, ракушку. На её донышке лежали аккуратные прямоугольные ряды чего-то яркого, блестящего и плотного, похожее на…       — Краску, — выдохнула Муалани, бережно взяв подарок кончиками пальцев. И правда: несколько рядов ярких красок всевозможных цветов манили своей пестростью, рядом лежал тугой пучок волос, обмотанный синим жгутом — кисточка.       — Не так давно я слышал сплетни среди местных торговцев, что в Фонтейне стали добывать с морского дна плотную краску. Ей можно спокойно покрыть любую поверхность, даже лицо, — Кинич снял с руки перчатку и пальцем подчерпнул голубую краску. Матовая поверхность, похожая на чуть густую пудру, заманчиво поблескивала в ночном свете. Кинич, не долго думая, аккуратно мазнул пальцем по щеке Муалани. На загорелой коже остался голубоватый след, похожий на стрелку.       Муалани долго молчала, хлопая глазами и переваривая всю информацию, (Кинич даже забеспокоился, что ей не понравился подарок), а потом радостно вскинула брови и лучезарно улыбнулась:       — Ой как здорово! Что, прям любую вещь раскрасить смогу? Тогда я знаю, кому точно понравится завтрашний сеанс салона красоты, — и Муалани гордо похлопала по голове свою акулу-доску за спиной, уже воображая, как раскрасит её мордашку яркими цветами.       — Акулу? — Кинич хмыкнул, склонив голову вбок. — Я думал, ты сама красится будешь. Девушки любят такое.       — Мне и правда нравится яркий макияж, но боюсь, что во время серфинга вода смоет всю красоту, — Муалани, любуясь, вертела головой вокруг ракушки с красками. Особенно ей нравился оранжевый цвет, точно спелый апельсин.       По примеру Кинича, она пальцем взяла немного краски и неожиданно-негаданно быстро нарисовала рыбку на щеке Кинича. Такую же, как зрачки в её глазах.       Щеки Кинича густо порозовели. Он смущенно отвёл голову в сторону, скрывая свои растаявшие от такого милого жеста цветастые глаза. Его хохолок на голове забавно изогнулся в знак вопроса. Муалани приглушенно хихикнула в ладошку, а потом стянула со своей спины надувного иглобрюха.       — Теперь моя очередь, — она порылась внутри розового брюшка иглобрюха и выудила от туда небольшую глиняную банку иссиня-черного цвета, чьё горлышко закрывал кусок грубой ткани, перевязанный плотным жгутом. — Держи! Как думаешь, что это?       — … Похоже на лекарство, — спустя минуту молчания ответил Кинич. Он повернул полученную банку из стороны в сторону. Точно такие же склянки стоят в медпункте в его родном племени, когда у кого-то из жителей несварение живота. — Нет, я рад, что ты заботишься обо мне, но-       — Да нет же! — Муалани опять звонко рассмеялась. — Это магнезия. Порошок такой, в Мондштате алхимики умные придумали. Ты ведь любишь экстрим и паркур, а этот порошок как раз сцепление рук с грубым камнем усиливает. Меньше шансов, что свернешь себе шею в полёте. Вот, дарю!       Под тугой повязкой Кинич изумленно вскинул брови, хоть под толстой повязкой этого не видно. Он когда-то давно упоминал, что любит экстрим, но это была фраза, сказанная лениво, невзначай. Как пустой звук, который ты забудешь спустя мгновение. А Муалани запомнила. Даже откопала эту ценную вещь, при условии, что в её племени нет ярких торговых точек. Кинич поломал голову над этим, но потом отмахнулся: это Муалани. Она может мизинцем горы свернуть, чтобы порадовать человека, и не заплачет, если сделать это будет тяжело.       — Спасибо, — тихо выдохнул Кинич, внутри чувствуя тепло от такого знака внимания. Мелочь, а приятно.       Муалани улыбалась. Кинич, за все время их знакомства, полюбил эту черту в ней: всегда улыбаться. Есть же в мире такие люди, которых не сломит ни плохая погода, ни серые тучи, ни тяжесть жизни. Они всегда находят что-то веселое, лучистую лазейку, чтобы не упасть духом, остаться оптимистом. Это хорошая черта, которая держит человека на плаву. И Кинич — хоть открыто не показывая это — желает, чтобы Муалани всегда была такой. Улыбка ей очень к лицу.

***

      Все время их тайной встречи они рассказывали забавные истории и случаи про сожителей с родных племен: как один наступил на хвост завриану, извиняясь часами перед ним за проступок, как другой поджег мягкое место, стоя у костра. Под взрыв хохота из травы вылетали напуганные шумом сверчки. Муалани показывала Киничу созвездия морских существ, рассказывая о них, какие легенды сложись в её родном племени о небесных китах и рыбах. Белые звезды, казалось, светили ярче, луна, величаво возвышающаяся в небе, как бы с любовью смотрела на две юношеские души. Муалани и Киничу вдвоём хорошо. Пока никого нет рядом, они могут быть самим собой и чувствовать то, что прямо исходит от сердца. А исходит множество чувств: смесь радости, комфорта, некой нотки волнения, тепла и уюта. Как приятная для ушей мелодия.       Но хорошее не может длится вечно. Время пролетело незаметно для двоих, и тёмно-синее небо постепенно становилось розово-голубым, предвещая скорый закат. А это значит, что придется возвращаться по домам и вновь играть ненавистный роль двух врагов, как и требует публика. Каждый раз, как в первый, обратная дорога к реке казалось тяжёлым и невыносимым испытанием, расставанием с тем, что ты любишь.       Завидев первые проблески рассвета, Кинич вызвался проводить Муалани обратно. Она согласилась. Во время пути, на удивление, они молчали. Просто шли, смотря себе под ноги, как-будто боясь вновь посмотреть друг другу в глаза. Расставаться сейчас — мука, а видеть печаль в глазах того, кого любишь — ещё сильнее мучения.       Природа медленно просыпалась: светлело безоблачное небо, прочищали горло и перья первые пташки с ярким оперением, с листков могучих деревьев стекала свежая роса, в траве оживали насекомые.       Пока Муалани и Кинич шли, их руки как-то сами собой крепко сцепились в замок. Душное молчание продолжало висеть между ними, но слова им не нужны, чтобы описать свои чувства. Все читается, как открытая книга.       Наконец, перед ними открылась река. Если же глубокой ночью она была грубой, чёрной и тяжёлой, как текучий гуталин, то ближе к рассвету она стала спокойной, нежной, приветливо посветлела. Даже волн не было; умиротворенный штиль.       Муалани с Киничем долго стояли молча, пока Муалани не решилась разбить звенящую в ушах тишину:       — Ну, я пойду тогда, — шепнула она тихим, хриплым голосом. С её лица спозла улыбка, и осталась лишь её кривая тень, издалека напоминающая её привычную, яркую улыбку.       Кинич понимающе кивнул. Обычно, его лицо всегда каменное и расслабленное, будто ему все равно на то, что происходит в мире. Но сейчас в пустых глазах блестела тонкая оболочка печали разлуки. Когда Муалани пустила свою акулу на воду и подошла к краю реки, Кинич не решался отпускать её. Даже наоборот, чуть сильнее сжал её руку. Как, впрочем, и сама Муалани.       Время не резиновое, и стоять здесь часами как две камменые статуи не стоит: заметил их ещё кто и будут лишние проблемы, что могут закончится печально. Муалани уже ступила одной ногой на акулу, но вдруг повернулась лицом и подняла глаза на Кинича. Со стороны эти двое смотрелись очень романтично: как принц и принцесса, помогающей своей спутнице взобраться на коня.       Они неотрывно смотрели друг на друга в тишине под звуки природы, словно между ними был натянут стальной трос. Кинич открыл рот, чтобы сказать Муалани о чем-то, но слова встряли в горле и он промолчал. Муалани прекрасно поняла его, даже без слов. До чего сильная связь бывает в жизни!       Вдруг, напряженное молчание резко прервалось чьим-то писклявым голосом сзади:       — Вот вы где!       От неожиданности Муалани зашаталась на акуле, а Кинич, вздрогнул, спохватился помочь ей не упасть. Они одновременно ошарашенно обернулись и увидели перед собой маленькую девочку. Её уши забавно торчали вверх, к солнцу, а в глазах играл лукавый блеск.       — Вы что, опять на свои тайные шуры-муры отправились и меня не позвали? Я же говорила: тоже с вами хочу! — она обиженно надула губы и скрестила тонкие руки на груди.       — Качина… — приложив руку к груди, расслабленно выдохнула Муалани. — Ты меня до смерти напугала. Не делай так больше.       — Не буду, если завтра возьмете меня с собой, — Качина чуть дернула своим правым ухом, ставя условие.       Кинич закатил глаза. Качина — приятельница Муалани, с которой она, судя по всему, знакома больше, чем с Киничем. И кажется, ужасно ревнует её. Ведь Муалани стала больше времени проводить не с ней, а со своим «ухажером», как прозвала Кинича Качина. Вот и сует каждый раз свой нос не в своё дело. И её писклявый голосок постепенно начинает действовать Киничу на нервы.       Пока Кинич был в раздумьях, Муалани успела разговориться с Качиной. До ушей Кинича долетел лишь обрывок их разговора:       — Не знаю, Качина, не знаю… Если Кинич резрешит, то… — и Муалани многозадачно зыркнула в глаза Кинича. Выходит, итог разговора останется за его словом.       Кинич напряженно свёл брови, взвешивая все за и против. С одной стороны, тайные походы — традиция только между ним и Муалани. Иначе они просто не могут: влюбленные с ума сойдут, если никогда не смогут видеть друг друга. Это их единственная возможность побыть вместе. А с другой стороны — Качина та ещё приллипала, и вряд ли бросит свою подружку Муалани с человеком, которому сильно не доверяет. Будет наседать на мозги постоянно. Да и знает она слишком много. Вдруг, разозлиться и расскажет ещё кому про тайные встречи. Так что…       — Ладно, пусть идет, но… — вздохнув, начал было выдвигать условие Кинич, как его перебили:       — Ура! — звонко захлопала в ладоши Качина и запрыгала на месте, как кролик. — Спасибо, спасибо!       На лицо Муалани вновь вернулась её солнечная улыбка. Она с благодарностью кивнула Киничу, радуясь за счастливую Качину.       — Только никому ни слова, поняла? — ответственно произнесла Муалани, точь-в-точь повторяя неозвученные мысли Кинича.       — Тише воды, ниже травы! — и Качина, сделав серьёзную мину, отсалютовала рукой у виска, как солдат командиру.       Радостная «пищуха», светясь в широкой улыбке, а потом невзначай перевела на руки Муалани и Кинича, что до сих пор крепко висели в замочке. Её лицо озорно потемнело:       — Ну вы прям… Голубки!       — Качина! — одновременно смущенно вспыхнули Муалани и Кинич. Они как бы свои отношения не скрывают, но все равно неловко, когда кто-то так громко озвучивает этот факт.       — Голубки, голубки! — пальцем дразня их, Качина напевала себе под нос: — Самые настоящие! Воркуете точно так же, как голубки. Ай, и ты, — она резко дернула палец в сторону Кинича и угрожающе свела тонкие брови: — Не целовать её до свадьбы, понял? Не целовать!       От таких слов нейтральная маска Кинича тот час разрушилась, и он, подавившись воздухом от смущения, густо покраснел:       — Ты!.. К-какая свадьба?! Ты что… — больше ничего он сказать не мог. Только закрыл свободной рукой пылающее лицо под звонкую смесь громкого смеха Муалани и Качины. Но это не злобный смех, наоборот — добрый, милый, дружеский. Юношеская любовь она такая, неловкая и искренняя.       Никто из этой компании не заметил течения времени, что небо стало светлее, солнце медленно выглядывало из-под полосы горизонта. Им оно и не нужно — Кинич, Мулалани и Качина хотят подольше насладиться минутами радости.