You shine so bright it's blinding

Годжо не может точно вспомнить момент, когда он действительно начал смотреть на Утахиме. Может быть, он всегда так делал. Годжо трудно было понять, чего ему не хватает, а чего он старательно игнорирует.  Если бы Годжо был более романтичным, он бы сказал, что это было, когда он впервые увидел, как она смеется. Так искренне смеялась. Она нагнулась, обхватив руками свои колени, и улыбка была такой широкой, что занимала все ее лицо. Утахиме задыхалась, как рыба в воде, не в силах собраться с мыслями. Она так заливисто смеялась над какой-то глупой шуткой Мэй Мэй. Годжо тоже засмеялся, но остановился, чтобы полюбоваться на Утахиме, и, чтобы скрыть свое затишье, высказал предположение, что она описалась. За это он получил укоризненный взгляд и шлепок по руке от нее. Он хотел увидеть, как она снова смеется, и ему было все равно, кто рассказывает шутку, а кто является ее объектом.  Если бы Годжо был более романтичным, он бы сказал, что это было, когда он впервые увидел ее слезы. Его сердце разрывалось вместе с ее сердцем. Утахиме только что получила известие о том, что ее бабушка умерла. Она долгое время болела раком, и вот, наконец, болезнь забрала ее. Утахиме опустилась на пол и плакала, плакала, плакала. И никому не позволяла утешать себя. Годжо восхищался этим. Ты живешь один, страдаешь один, умираешь один. Зачем вообще кого-то впускать? Годжо мог уважать такой образ жизни.  Если бы Годжо был более романтичным, он бы сказал, что это случилось, когда он впервые увидел ее улыбку. Улыбка была скромной, едва заметной, но глаза сияли - глубокие карие, сквозь которые он видел ее душу. Она смотрела с нежностью и любовью. Как мать, наблюдающая за тем, как ее ребенок делает что-то очень глупое, но в то же время очень милое. Самое интересное, что эта улыбка была адресована ему. Он чем-то раздражал Гето, они вступали в глупую перепалку из-за любимых героев манги, и Утахиме пыталась притвориться, что считает это глупостью, но она была счастлива. Она любила их. Любила Годжо.  Если бы Годжо был более романтичным, он бы сказал: да, да, возможно, это было, когда он впервые увидел ее красоту, но Годжо не очень-то романтичен. Он думает, что впервые почувствовал любовь к ней, когда она впервые взглянула на него. Заглянула ему прямо в душу и приняла его таким, какой он есть. Это была та любовь, ради которой люди идут на войну. Ради такой любви люди готовы убивать. За такую любовь Годжо убивал каждый день. Годжо не был нежным и не был хорошим во всех отношениях, в которых люди должны быть добрыми, но Утахиме все равно любила его таким, какой он есть.  По крайней мере, он думал, что это любовь. Гето же сказал ему, что это дружба.  — Утахиме на всех так смотрит.  Годжо нахмурился. Нет, не смотрит.  — Как скажешь, Гето.  Гето отрезал ножом картофелину на своей тарелке.  — Я просто не хочу, чтобы ты зацикливался на ней, и чтобы это обернулось против тебя.  Годжо встал из-за стола.  — Я выйду на воздух.  — Хорошо.

***

Стоило Утахиме увидеть его насквозь, как у Годжо словно остановилось сердце. Он сидел на одной из скамеек возле общежития, вытянувшись во весь рост, облокотившись руками на спинку и запрокинув голову назад. Голова болела. Теперь у него всегда была мигрень, а за последние несколько месяцев сила его шести глаз увеличилась в геометрической прогрессии. Даже закрыв глаза, он не мог избавиться от боли - проклятая энергия все время текла, вторгаясь в его самочувствие. Он громко застонал.  Годжо почувствовал, что кто-то сел рядом с ним на скамейку, и ему не нужно было открывать глаза, чтобы понять, кто это. Проклятая энергия Утахиме окутывала ее, она была слабой, но густой, каскад силы, спрятанный в шкатулке. Она смотрела прямо перед собой, обхватив себя руками. Годжо заметил, что стало холодновато. В Токио уже не было никаких межсезонных периодов, стояла настоящая осень, и с каждым днем становилось все холоднее. Ее длинные волосы от ветра развевались в стороны. Годжо захотелось накрутить пряди на пальцы.  Несколько минут они сидели в тишине, Годжо не хотел открывать глаза, боясь, что она уйдет, если он нарушит молчание. К счастью, она нарушила его первой.  — Я редко вижу тебя на улице.  — Я не могу играть в видеоигры на улице.  — Ты никогда не узнаешь, если не попробуешь.  — Туше. Затишье.  Утахиме дергала за рукава, перетягивая их на костяшки пальцев и спускаясь обратно к запястью. Как будто она не могла решить, холодно ей или нет.  Внезапно.  — Ты боишься? — Голос Утахиме был тихим.  Годжо фыркнул.  — Это ты в этом году выпускаешься, разве я не должен спрашивать тебя об этом? Утахиме хмыкнула.  — Я серьезно.  Утахиме наконец посмотрела на него. Годжо захотелось съежиться. Он не любил смотреть людям в глаза. Обычно он оправдывался своим ростом и тем, что ему не хочется смотреть вниз, но он ненавидел, когда люди смотрели на него. Это заставляло его чувствовать себя реальным. Отвратительно реальным. Он не был настоящим, он был Годжо Сатору. Он был богатым ребенком, скоро ставшим главой клана, с потенциалом стать одним из сильнейших колдунов на Земле. Годжо должен быть настоящим, он должен спасти мир, но он не любит, когда ему напоминают о его необычной человечности.  Он не любит, когда ему напоминают, что порой ему хотелось бы.  — Я мог бы сказать, что иногда мне страшно, но это не так. Вообще. — Годжо даже не лгал, он не боялся. Нет смысла бояться того, что нельзя изменить.  Утахиме усмехнулась. Недоверчивый взгляд исказил ее черты. Она всегда была такой бледной? Годжо не мог вспомнить. Может, это из-за время года. Она не выглядела нездоровой.  — Что?  Она ему не поверила или что?  — Это нормально - бояться, знаешь ли.  Годжо рассердился: — Я не боюсь.  — А стоило бы.  — Утахиме, может, кто-то вроде тебя и боялся бы, но я - нет.  Она закатила глаза.  — Годжо, я не боюсь смерти. Это лучшее, на что может надеяться каждый из нас. По-моему, ты должен бояться, потому что ты не умрешь.  Годжо смутился.  — Бояться, что я не умру? Утахиме продолжила:  — Они заставят тебя бороться с проклятиями, пока тебе не исполнится сто лет.  — Блин, а ведь я могу быть даже старше Гакуганджи.  Это заслужило легкий шлепок от Утахиме, но в ней не чувствовалось тепла.  Еще одна пауза.  — Это ты так хочешь сказать, что беспокоишься обо мне? — Годжо-кун, я твой сенпай, я должна за тебя волноваться.  Он фыркнул.  — Это часть должностных обязанностей? Как по мне, так это нечестная сделка.  Утахиме рассмеялась. Ему нравилось слышать ее смех.  Годжо придвинулся к ней поближе на скамейке. Конечно, только потому, что она выглядела какой-то замерзшей.  Он хотел сказать что-то еще, но у него заплетался язык. Он не знал, что сказать. Он боялся, что она встанет и уйдет. У них редко бывают такие моменты.  — Я хочу, чтобы ты был честен со мной. —  заговорила Утахиме. — Хорошо. — Ты можешь посмотреть на меня? — тихо спросила она.  Годжо повернулся к ней лицом. Наконец-то он посмотрел ей в глаза. Карие встретились с галактически голубыми.  Утахиме, конечно, была красива. Это мог заметить каждый. Но было в ней и что-то еще. Страх. Тоска. Печаль. Доброта. Злость. Боль. Все. Она смотрела на него с жалостью. Никто и никогда не смотрел на него с жалостью. В основном это была зависть. Или жгучая ненависть. К этому он привык. Но не жалость.  — Думаешь, можешь быть счастлив в таком положении? Ауч.  Он пнул камень. Немного помолчал.  — Не думаю, что быть счастливым так уж важно для меня.  Она вздохнула:  — Быть счастливым важно для всех.  — Но не для меня.  — Может, не сейчас, но будет. 

***

В тот день Утахиме видела его. Может быть, даже больше, чем кто-либо другой. Гето иногда появлялся, но к Годжо не подходил. Сёко видела проблемы всех, но держалась в стороне. Все они видели друг друга и ничего не говорили. Может, в этом и была их беда. Утахиме всегда говорила, что мужчины не умеют разговаривать, но как это объясняет поведение Сёко? Или даже саму Утахиме. Даже после того, как они стали...., кем бы они ни были, Утахиме зарылась в кокон. Она позволяла Годжо видеть частички себя, но никогда - все. Вопреки ее мнению, Годжо заботился о ней. Если бы он просто хотел потрахаться, он бы встретил какую-нибудь девушку в баре, купил бы ей пару напитков, улыбнулся бы и показал свою черную кредитку.  Честно говоря, как бы он ни любил Утахиме, иногда ему хотелось удариться головой о стену. Сильно. Так, чтобы череп раскололся и наружу высыпались красные лепестки цветка, который является его бедным, растоптанным, разрушенным Утахиме сердцем. Не спрашивайте его, почему его сердце выходит из головы, оно просто выходит. Годжо Сатору не нужно подчиняться законам анатомии.  Он испробовал все, кроме похищения и доставки ее в Лас-Вегас, чтобы сбежать. Он проводит больше времени, чем хотел бы признать, находясь внутри нее. Он звонит Нанами, чтобы поговорить о ней. Чаще всего Нанами бросает трубку, но это тоже нормально.  Годжо никогда не думал, что будет влюблен именно в нее. Когда они только начинали, он боялся, что Утахиме через мгновение влюбится в него по уши. Все его мерзкие кузены говорили ему, что нельзя трахаться с девственницами (хотя сам он был девственником, но это не важно), потому что они привязываются. Но только не Утахиме. Он даже не был уверен, что нравился ей.  Ладно, это ложь. Он знал, что она любит его, просто не хочет признаваться в этом. Нельзя смотреть на человека так, как она смотрит на него, если ты его не любишь. Если бы вы не любили кого-то, то всегда бы кричали на него за неправильные решения? Если бы вы не любили кого-то, вы бы всегда готовили ему еду, если он не ел. Если бы вы не любили кого-то, вы бы проводили каждый день рождения вместе? Если бы вы не любили кого-то, вы бы провели пять часов в поезде, чтобы увидеть этого человека на выходные? Если бы вы не любили кого-то, стали бы вы пить кофе с чрезмерным количеством сахара только для того, чтобы увидеть его улыбку?  Годжо мог бы продолжить, но ради экономии времени не будет.  Однажды они поссорились. Ссора, из-за которой она начала встречаться с этим долбаным Хироки, или как там его звали. 

•••

Как обычно, все началось после секса.  Классическая история о том, что «он любит или не любит меня», но здесь Годжо был маленькой девочкой с цветочками, а Утахиме - большим плохим мальчиком, от которого веет холодом.  — Почему ты всегда так поступаешь? — громкий голос Утахиме эхом отражался от холодных стен квартиры Годжо. — Нет, почему ты всегда так делаешь? — простонал Годжо.  Они уже не раз ссорились, Годжо осыпал ее плечо поцелуями, был очень чувствительно нежен, а потом, как БУМ, бросил вопрос: «Кто мы с тобой?» — Потому что ты всегда задаешь мне глупые вопросы.  — Ута, это не глупый вопрос.  — Это глупый вопрос, потому что я не знаю, что ты ждешь от меня услышать.  — Может быть, что я тебе нравлюсь? Что ты хочешь быть со мной? — Мы уже вместе.  Годжо фыркнул:  — Ага, по библии. В смысле, по-настоящему.  Утахиме издала разочарованный вопль.  — Я поняла, что ты имеешь в виду, Годжо.  — Может быть, ты будешь называть меня Сатору? — Нет.  — Но я зову тебя Утахиме! — Ты называешь меня Утахиме с первого дня нашего знакомства. Ты просто неуважителен.  Годжо проигнорировал это.  — Просто скажи мне, почему ты не хочешь быть со мной, и я уйду.  Утахиме выдержала паузу и вздохнула.  — То, как мы живем, не зависит от желания. В жизни мы не всегда можем получить то, что хотим, и иногда то, что ты хочешь, не всегда то, что тебе нужно.  Годжо моргнул. Он собирался сказать что-то такое, о чем, как он знал, придется пожалеть. — Иногда мне хочется, чтобы ты была честна со мной. Если это не то, что тебе нужно в жизни, просто отпусти меня.  Утахиме растерянно моргнула.  Годжо продолжил:  — Я серьезно, просто позволь мне жить дальше, если все, что ты собираешься сделать, это отвергнуть меня.  В горле у него пересохло. Ему казалось, что он глотает камни.  — Хорошо, — ее голос звучал напряженно.  Годжо не мог поверить в то, что слышит.  — Хорошо? Они уставились друг на друга.  — Хорошо, я отпускаю тебя. 

***

Возможно, это были худшие полгода в жизни Годжо. Может быть. Возможно. Безусловно.  По крайней мере, это научило его следить за своим поганым ртом.  Быть с Утахиме в том статусе, в котором он был, это лучше, чем не быть с ней вообще.  Она была его лучшим другом. Годжо был главой клана, но его семья не заботилась о нем ни в каком другом плане, кроме как о его способностях. Он не занимался финансами, не ходил на церемонии венчания, он ненавидел все это. Если бы вы приставили к его голове пистолет и попросили назвать всех его кузенов, он бы умер. Ну, не умер бы, но это было бы для него очень затруднительно. Клан Утахиме... в общем-то, больше заботился о ней, но в основном лишь для того, чтобы выдать замуж. После шрама они вроде как отступились.  Он ненавидел их за это, но ему также было по душе, что ему не нужно беспокоиться о том, чтобы потерять ее.  Хотя, даже если бы она была замужем, она всегда была бы его. Он знал это в глубине души.  И они пошли дальше. Шепот любви посреди ночи. Осторожно обходя друг друга на вечеринках. Притворяясь, что они гораздо меньше, чем есть на самом деле. Притворяясь, что они намного больше. Обидные слова, кровавые порезы. Студенты сражаются друг с другом из года в год. Ута, живущая в пяти часах езды (зачем она согласилась на эту дурацкую работу? К черту Гакуганджи!).  После Гето она была единственной, кто мог причинить ему боль.  Очевидно, он тоже был единственным, кто мог причинить ей боль. 

***

Ее слова сопровождались запахом дыма.  — Ты должен оставить ее в покое.  Комната была стерильной, ослепительно белой. Если бы вы не были Годжо, вы бы даже не смогли почувствовать запах смерти, но он ощущался.  — Кого? — Годжо знал, о ком она говорит, но хотел услышать, как она это скажет.  — Ты знаешь, кого.  Сёко могла быть такой надоедливой. Годжо подумывал о том, чтобы выпить формальдегид. Он был так заманчиво близок. В любом случае, он мог бы вылечить себя после повреждения органов.  — Ты что, ее опекаешь? — Нет, просто ее друг.  — Ты и мой друг тоже.  Сёко фыркнула, покрутив длинные каштановые волосы в пальцах.  — Ой, не надо, сколько лет прошло? Я знаю, что ты мой друг.  — Да, но мне не нужно беспокоиться о тебе так, как я беспокоюсь об Утахиме.  — Почему я всегда плохой парень, а? Утахиме старше, может, это меня используют?  — А ты никогда не задумывался о том, что, возможно, ты злодей, Годжо? — Если бы я был злодеем, вы бы все были мертвы.  Сёко наклонила голову:  — Наверное, ты прав. В любом случае, оставь ее в покое.  — Почему? Я ей ничего не сделал.   — Ты тратишь ее время. Ей 30 лет, а она сидит и тоскует по тебе. Такими темпами она никогда не заведет семью.  Годжо был в бешенстве. Сёко думает, что знает все. Кто тут по кому тоскует?  — Сёко, ты знаешь не так уж много, как тебе кажется, так что, может, займешься своими делами? Обычно у тебя это неплохо получается.  Остро. Язвительно. Это то, что она заслужила.  Сёко просто смотрела на него. Ее мешки под глазами были настолько выражены, что стали почти темно-фиолетовыми. Кожа была бледной и безжизненной, но все же она была красива. Годжо всегда это видел. Сёко была красивой, но безжизненной, как трупы, которые она препарировала. Она выкуривала свою жизнь, молясь на рак легких. Пока она жила, ей никогда не позволили бы уйти из общество магов, как и ему самому.  В этом отношении они с Годжо были похожи. Принужденные к подневольной жизни, слишком боятся, чтобы оставить все, что они когда-либо знали. Слишком преданы тем, кто их ненавидит. Слишком напуганы тем, что может случиться, если их не будет рядом с теми, кто в них нуждается. Только в смерти можно избежать жизни. Не существует чувства вины, когда ты гниешь под землей. Или в брюхе особого ранга.  — Я просто не хочу, чтобы кто-то страдал.  Годжо смотрел сквозь нее.  Слишком поздно. 

***

— Знаешь, все думают, что я собираюсь причинить тебе боль.  Годжо был в Киото ночью. Утахиме и он сидели на ее диване и смотрели какой-то занудный фильм, Годжо в одиночку уничтожил три пачки попкорна из микроволновки, к сожалению, обошлось без сладкого. Утахиме держалась подальше от сладкого, а в два часа ночи в этом богом забытом районе не было ни одного магазина.  — А? Годжо заговорил с полным ртом попкорна:  — Все думают, что я собираюсь причинить тебе боль. Сёко на днях со мной повздорила.  — Я же просила ее не вмешиваться.  — Подожди, ты говорил с ней о нас?  Утахиме снова посмотрела на телевизор. Она одернула рукава и стала поправлять волосы. Это была мышечная память, бант затягивать не пришлось - Годжо уже стянул  его раньше.  Годжо дотянулся до нее, чтобы ткнуть в плечо.  — Что ты сказала Сёко? — Ничего, Годжо.  — Конечно.  — Может, просто посмотрим фильм? — Я отключился, когда увидел, что он черно-белый.  — Ты такой ребенок.  — И поэтому ты думаешь, что я собираюсь причинить тебе боль? Утахиме громко вздохнула.  — Годжо, я никогда не говорила ей этого.   — Хорошо, но, очевидно, ты сказала ей что-то такое, что заставило ее поверить в это.  — Неужели ты не можешь уважать неприкосновенность того, что женщина рассказывает своим друзьям? — Нет.  — Это потому, что у тебя нет друзей.  — Это было бы обидно, но я знаю, что вы все врете, что не являетесь моими друзьями. У меня полно друзей. Я нравлюсь людям.  — Это то, что ты говоришь себе.  Уфф. Утахиме повезло, что она занимала около 70% его мозгового пространства. Кто бы еще мог принять такие раны? Ну, многие войны велись во имя красивых женщин, так что, возможно, это был глупый вопрос.  Тебе повезло, что я тебя люблю, - вот что он хотел ей сказать. Ключевое слово - хотел, а не сказал.  Утахиме положила правую руку на его левую.  — Я не думаю, что ты причинишь мне боль.  — Тогда почему Сёко так думает? Фильм продолжал идти, забытый на заднем плане. Глаза Утахиме были стеклянными, а в том, как напряглось ее тело и негнущиеся руки, чувствовалось опасение.  — Я сказала ей, что, по-моему, эта ситуация вредит нам обоим. Она думает, что это ты мешаешь мне жить дальше, что ты используешь меня, но я думаю, что проблема во мне.  Большую часть времени Годжо тоже думает, что проблема в ней. Но он не собирается этого говорить.  — Ох. — Да. — Ты хочешь закончить? — Нет. — Она сказала это так тихо, что он едва расслышал.  — Тогда не будем.  — Прости.  Утахиме не нужно было говорить, за что она извиняется. Годжо всегда понимал.  — Все в порядке.  И все было хорошо. До тех пор, пока не перестало быть. 

***

Он насаживался на нее, ее бедра ударялись о его таз.  Её стенки крепко обхватили его, стоны вырывались из ее уст и наполняли комнату. Правая рука Годжо зарылась в ее волосы, вдавливая ее лицо в подушку.  По правде говоря, Годжо это не нравилось. Он хотел видеть ее лицо. Он хотел, чтобы Утахиме видела его лицо. Они не были чужими. Они были вместе с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать лет.  Он замер, его член все еще был в ней.  — Перевернись.  — А? — Я хочу видеть твое лицо.  Утахиме застонала от разочарования.  — Годжо, я была близка уже.  — Я заставлю тебя кончить дважды, чтобы загладить свою вину. — Хорошо. Он вышел из нее, чтобы она могла перевернуться.  Утахиме была вся в поту, спутанные волосы (слишком длинные), помада размазана по лицу (и по лицу Годжо, наверное, тоже), лицо осунулось от разочарования, она выглядела нелепо.  Для Годжо она была самой красивой из всех, кого он когда-либо видел в своей жизни.  В этот момент она схватила его за член.  — Ты можешь уже вставить его обратно? — Нет.  — Почему? — Ты очень красивая.  Ее и без того красные щеки покраснели еще больше. Если это было возможно.  — Заткнись.  Она прикрыла лицо ладонями, но Годжо схватил их.  — Ты действительно красивая.  — Вау, звучит так, будто ты серьезно.  — Не все, что я говорю, - шутка.  Утахиме удивленно вскинула бровь.  — Иногда мне кажется, что ты не веришь мне.    — Может, я бы больше верила тебе, если бы ты не остановился во время секса.  В это мгновение Годжо снова вошел в нее. Крик Утахиме ознаменовал конец ее фразы.  Ему нравилось смотреть на нее вот так. Глаза закрыты, рот распахнут в блаженстве. Ему нравилось смотреть на нее всегда. Когда она читала. Когда она ругала его за использование металлической лопатки на сковороде с антипригарным покрытием. Когда она вместе с Сёко и Нанами затевала с ним ссору в баре.  Он просто не мог сдержаться.  — Я люблю тебя, — прошептал он ей в плечо.  Его правая рука спустилась вниз и обхватила ее талию, прижимая ее к себе.  — Я люблю тебя, — повторил он.  Он осмелился открыть глаза, чтобы посмотреть на нее.  Глаза Утахиме были по-прежнему закрыты, из них катились несколько слезинок, зарываясь в ее волосы.  Она ничего не ответила, но подняла правую руку вверх, чтобы переплести пальцы с его левой.  Она ничего не ответила, но положила левую руку на его сердце.  Она ничего не ответила, но она любила его.  *** Любить - это сильно. Любить кого-то, кого ты не можешь получить, - это больше, чем сильно.  Любить кого-то, кто также любит вас, но кого вы все еще не можете получить, - это... эээ... как бы это сказать... бесконечно больше, чем сильно.  Любить прекрасную женщину, которая не сводит с тебя глаз, готовит для тебя, заботится о тебе больше, чем о ком-либо, но не хочет выходить за тебя замуж, потому что одержима идеей лишить себя всего из-за каких-то представлений о том, что «правильно» и что «неправильно» (видимо, Годжо попадает в категорию «неправильно») - это настолько больше, чем сильно, что каждый раз, когда он видит ее, в его сердце вонзается кинжал.  Как можно знать кого-то так хорошо, так близко, но при этом не быть с ним?  Как можно быть буквально внутри кого-то и одновременно так далеко от него?  Как один человек может сделать его таким грустным и одновременно таким счастливым?  Каждый раз, когда они убегали друг от друга, их снова притягивало друг к другу, как магнитом.  Годжо никогда не считал себя человеком, пригодным для брака и отцовства, но ради Утахиме он готов на все. Это просто безумие, сколько всего он готов сделать ради Утахиме. Чтобы сделать ее счастливой.  Ох.  Он был двадцати семилетним влюбленным мальчишкой.  Разве нельзя вырасти из этого?  Это подталкивало его к выпивке. Не совсем, но он подумывал об этом.  Утахиме была права, у него не было друзей. Точнее, у него не было друзей, которые не дружили бы с Утахиме. Он мог бы позвонить Нанами, но, по его ожиданиям, в дальнейшем его звонок будет отклонен.  Яга?  Нет.  К черту, он позвонит Утахиме. Узнает, не хочет ли она поужинать. 

***

Ему двадцать семь, ей тридцать, сейчас ноябрь две тысячи семнадцатого года. Через месяц у него день рождения, и сейчас он смотрит на Иори Утахиме рядом с собой. Шторки распахнуты, и луна освещает ее шрам, словно осмеливаясь провести по нему пальцами. Ее черные волосы кажутся фиолетовыми в слабом свете. Они лежат лицом друг к другу, его рука перекинута через ее талию. Было холодно, и он не удосужился постелить на кровать зимнее одеяло. Вообще-то он уже и не помнит, когда в последний раз с этим заморачивался. Утахиме вздрогнула рядом с ним. Они оба не спали, и не было смысла притворяться. Годжо уставился ей в лоб, слишком напуганный, чтобы смотреть в глаза. Он слышал, как громко бьется ее сердце.  Она вот-вот заговорит. Он знал это.  Он не хотел, чтобы она вообще что-то говорила. Он просто хотел жить в этом моменте вечно.  — Думаешь, сможешь быть счастлив в таком положении? — прошептала она.  Годжо промолчал.  — Неужели счастье по-прежнему не имеет для тебя значения? Прошло более десяти лет, когда она задала этот вопрос.  По правде говоря, Годжо не знал, суждено ли ему быть счастливым. Но это не значит, что он не может попытаться.  — Думаю, сейчас мое определение счастья отличается от того, что было тогда.  — И что же теперь? — Я думаю, что могу быть счастлив, если научусь ценить то, что есть в моей жизни сейчас, несмотря на то, что в будущем у меня этого не будет.  — А ты умеешь? Ценить это, я имею в виду. — В ее голосе дрожь. Нервничает.  Годжо улыбнулся.  — Да, ценю.  Утахиме положила ладони по обе стороны его лица и наклонилась вперед, нежно прикоснувшись губами к его губам.  — Я тоже.