Ржавый октябрь

Дождь никак не унимался. С начала октября город словно погрузился под купол серой туманной дымки, вытесняя слабые солнечные лучи, что отдаленно напоминали об ушедшем тепле. Только яркие листья, слетавшие с деревьев с порывами холодного ветра, украшали улицы и аллеи под покровом блеклого тумана. Каждый день похож на другой. Конференция тянется мучительно долго. Элизабет давно потеряла нить беседы, то и дело переводя усталый взгляд с окна на часы. Двойной эспрессо не подавил желание хорошенько отоспаться, мучившее ее уже порядком неделю. Радовало лишь то, что сегодня ― последний сумбурный день в чужой и холодной Англии. Уже завтра ее ждет самолет в Штаты и долгожданный выходной в теплой постели. Внезапный шорох бумаг и скрип стульев вскоре дал понять, что конференция окончена, и вырвал ее из беспорядочных мыслей. Выбравшись из давящих стен университета, Элизабет обреченно выдохнула, почувствовав себя как никогда потерянной. Спешить было некуда. Чемодан толком не разбирался, поэтому оставшуюся часть дня ей суждено провести в номере отеля без дела. Она шла пешком, никуда не торопясь. Хотелось как следует погрузиться в промозглую, холодную, но умиротворенную атмосферу страны, которая со временем очень даже пришлась ей по вкусу. Трудно будет не тосковать по возвращении. Посеревшее, но ясное прежде небо, будто назло затянулось темными тучами. Раскаты грома пронзили его синеву, и хлынул самый настоящий ливень. Оживленная улица вмиг перестала быть таковой. Люди почти испарились, прячась от разбушевавшейся стихии. Элизабет последовала их примеру и юркнула под крышу какого-то бара, хоть и успела промокнуть, словно на нее вылили полное ведро воды. Простыть в командировке ― вот, что явно не входило в ее планы. Тяжелые капли барабанили по асфальту так часто, что это окончательно пресекло ее желание продолжать прогулку. Октябрьский Лондон определенно хорош до первого ливня. С последним она молчаливо согласилась, чувствуя, как ощутимо повеяло холодом, и по коже пробежал табун мурашек. Зная, какой переменчивой бывает здешняя погода, стоило надеть что-то потеплее легкого плаща или взять зонт. Настроение мгновенно испортилось, а мысли крутились вокруг одной-единственной мысли ― поскорее оказаться в отеле. Но ливень как назло только усиливался. Весь мир внезапно сократился до мерного стука дождевых капель по земле и гула проезжавших мимо машин. Элизабет поджала губы, пожалев, что не успела поймать такси, что промчалось совсем рядом секунду назад. С досадой отступив от края дороги, она с замиранием сердца почувствовала, как чужая рука не грубо, но ощутимо взяла ее под локоть. Конечно, останавливаться рядом с баром, где можно нарваться на кучку пьяных придурков ― блестящая идея. Сжав пальцы свободной руки в кулак, Элизабет резко обернулась и врезала незнакомцу точно в челюсть, собираясь воспользоваться эффектом неожиданности и успеть поскорее смыться отсюда в более безопасное место. ― Могла бы просто сказать, что не рада меня видеть! ― знакомый голос отрезвил сильнее, чем холодный ветер. Она обернулась и часто заморгала, словно пытаясь избавиться от странной навязчивой галлюцинации. Но мужчина, стоявший прямо перед ней, был вполне реальным. Питер, сморщившись от боли, потирал ушибленный подбородок, стараясь не показывать своего раздражения. ― Ни за что, ― Элизабет замерла, рассматривая его, будто видит впервые, ― это серьезно ты? ― А кого ты ожидала увидеть? Английскую королеву? Боюсь, сегодня не самый благоприятный день для ее визитов, ― без тени злобы ответил он, пройдясь по ней таким же любопытным взглядом, ― я в порядке, спасибо, что спросила. ― Извини, ― она тут же опомнилась, немного пристыженная своей дикой реакцией, ― ты напугал меня до чертиков. ― Я польщен, ― Питер натянуто улыбнулся, обнажив очертания острых белых зубов. Однако Элизабет не выглядела такой спокойной. Эта встреча выбила из привычного равнодушного состояния. Даже ее взгляд теперь не выражал ту надменность, с какой та по обыкновению смотрела на мир. ― Ты похожа на утонувшую крысу. Она с легким смущением осмотрела свою одежду, найдя подтверждение его словам. Плащ плохо справляется со своей задачей, когда начинается ливень. Ей обидно, что после стольких лет он увидел ее в таком нелепом виде. ― Ты всегда умел делать комплименты, ― Элизабет беспечно пожала плечами и скрестила руки на груди, чтобы хоть как-то согреться, ― как ты вообще здесь оказался? Питер поморщился от вида ее такой: уязвимой и дрожащей на ветру, как пожелтевший осенний лист, который вот-вот опадет. Он немедленно стянул свою куртку и набросил на ее плечи. Его прикосновение было предельно нежным, будто она сделана из хрупкого хрусталя, и он не хотел ее разбить. ― Исключительно по делу. Очередной тур по Европе, ничего интересного. А вот как оказалась здесь ты? ― Работа, ― коротко отчеканила Элизабет и повела плечами, немного насупившись, но не стала возражать. Знала, что это бесполезно. Она пошарила в сумочке и вытащила еще не открытую пачку Marlboro, стараясь не смотреть в его сторону слишком часто. Питер по старой привычке достал металлическую зажигалку Zippo с выгравированными на ней шипами и подкурил ее сигарету, своими большими ладонями помешав ветру погасить огонек. Та сделала первую затяжку и облегчением выдохнула, снимая усталость и нервозность, накопившиеся после долгого дня. Смена обстановки ничуть не умаляла нагрузки, но, по крайней мере, не делала ее похожей на живой труп, выживающий на кофеине. ― Как ты? Выглядишь неважно. Он рассеянно пожал плечами. ― О, знаешь, как обычно: гастролирую, пишу новые песни, слишком много пью и пытаюсь забыть о женщине, которая терзает мои мысли уже много лет. Элизабет криво усмехнулась, разглядывая что-то впереди себя, стараясь не выдать того, как сильно стучит ее сердце от этих слов. Она стряхнула пепел и сделала глубокую затяжку, морщась от горьковатого привкуса дыма на языке. Ей не нравится куда заходит этот разговор. ― А как поживает Рапунцель? Его губы растянулись в хитрой ухмылке от воспоминаний о вечных препираниях этих двоих. Он заливисто рассмеялся, все еще забавляясь этим милым прозвищем, которое стало ненавистным клеймом для его друга. ― Джош? Все еще обижается на тебя за шутку, что клавишник ― балласт в группе. ― Хоть что-то в мире стабильно, ― Элизабет бросила сигарету на землю и придавила носком туфли, чтобы затушить. Ливень продолжался. Неловкое молчание, повисшее между ними, заставило ее почувствовать себя еще неуверенней. Прошло столько лет с тех пор, как она в последний раз посмотрела в его глаза и теперь боится сделать это снова. Какая оставалась вероятность, что судьба снова сведет их вместе, когда, казалось, все было кончено? Мир такой большой, населяемый миллиардами людей. Элизабет давно отдалилась от тех мест, где провела большую часть жизни, начала все с чистого листа и с головой погрузилась в науку. Но вот они здесь. Два незнакомца, знающие друг друга наизусть. Она знала, что Питер чувствует то же самое. Старая рана затянулась, но все еще дает о себе знать в самые неподходящие моменты. Он заботится о том, как бы она не замерзла, старается быть вежливым, но в его взгляде наверняка кроется капля презрения, давно прижившаяся в глубине души. Капля, которая в любой момент способна стереть эфемерную грань между любовью и ненавистью. Будто еще немного и он больше никогда не просмотрит на нее так, как раньше. Увидит, какая на самом деле гадкая душонка скрывается за смазливым личиком. Но страшно не это. Больше всего она боялась обернуться и не увидеть его. К счастью, молчание длилось недолго. Питер не выдержал первым. Он быстро словил такси, самым неделикатным образом схватил ее под локоть и затащил на пассажирское сидение, усевшись рядом. ― Черт, ты замерзаешь. Тебя надо отогреть, ― проговорил тот, тоном не терпящим возражений и обнял за плечи, чтобы унять дрожь в ее теле. Элизабет не знала, от холода это или от предвкушения тяжелого разговора, который их ожидает.

***

Дорога выдалась долгой из-за ужасных пробок. Тучи сгущались и на улице уже заметно темнело. Ночь еще не наступила, все по-прежнему куда-то торопились. Только ей теперь спешить некуда. Элизабет смотрела в запотевшее окно на огни большого города и собиралась с мыслями. Все эти годы в ее голове возникало бесчисленное количество слов, которые она собиралась сказать ему: сначала о том, как ей безумно тоскливо и невыносимо без него, потом напротив ― как хорошо и свободно, ведь теперь у нее нет грязного секретика, который нужно от всех скрывать. А сейчас ее сердце разрывается на части от неопределенности. Ничто из этого не подходит, чтобы хоть на толику описать чувства, воспылавшие с былой силой. Он обнимает ее, любовно потирает плечи и так хочется прижаться к нему покрепче, утонуть в его объятиях, где всегда тепло и уютно, и больше никогда не отпускать. Но она не чувствует, что имеет на это право, после всего что сделала. И это причиняет ей невыразимую боль. В номере отеля легче не стало. Напряжение будто витало в воздухе, заставляя прерывисто дышать. Питер же, наоборот, казался вполне собранным. Ему всегда удавалось вовремя надеть маску безразличия и мастерски вести себя совершенно непринужденно. А может он действительно ничего не чувствует? Больше ничего. Это то, чего следовало ожидать. Большой человек, с большим сердцем, готов был полюбить весь мир, но научился ненавидеть. Любовь, если не подпитывать ее, не распалять с каждым днем все сильнее, рано или поздно угаснет. Но кто сказал, что он этого не делал? ― Ты один? ― спрашивает Элизабет с непривычной для себя робостью в голосе, осматривая комнату. Питер кивнул. ― Можешь воспользоваться душем. Я подожду. Он аккуратно убрал прядь мокрых волос с ее лица, безмолвно намекая на ее малоприятное положение. Она сняла с плеч свой плащ и его куртку, неохотно прощаясь с их теплом и поплелась в ванную, мысленно благодаря его за предложение. Ей стоило не только смыть с себя всю сырость лондонского негостеприимства, но и банально успокоиться, чтобы при разговоре не трепетать перед ним как застенчивая школьница.  Горячая вода немного привела в чувства. Вдыхая пар, Элизабет, наконец, расслабилась наедине с собой и была готова ко всему, что принесет эта ночь. Когда они вдвоем, притворяться нет смысла. Пришло время сбросить маски и обнажить души. Она отжала лишнюю воду с волос, обернулась в полотенце и вышла, чтобы встретиться лицом к лицу с тем, чего боялась все эти годы. ― Ну-ну, что я вижу? ― Питер хмыкнул, самодовольно скрестив руки на груди, ― моя дорогая Лиз пытается быть соблазнительницей? Элизабет ухмыльнулась, почти ощущая на себе его блуждающий взгляд. Ей нравилось, что игра по-прежнему идет по ее правилам. Он не скрывает своего желания, но держит себя рядом с ней джентльменом. По крайней мере пока. ― Может одолжишь мне что-нибудь? Не хочу тебя смущать. Питер немного колеблется, явно не желая лишать себя удовольствия лицезреть ее в таком уязвимом виде, но кивает, передает одну из своих футболок и отворачивается, чтобы дать ей немного уединения. В конце концов, ночь еще молода. ― Только потому что мне нравится, как ты выглядишь в моей одежде. Она не смогла сдержать смешка, надевая предложенную футболку, которая доходила до середины бедра, оставляя все остальное на волю воображения. Больше всего ей нравилась отнюдь не длина, а его запах, что теперь примешивался к ее собственному. ― И часто ты заигрываешь со случайными девушками? ― Обычно только под хорошим градусом. Кажется, сегодня особенный день, ― он достал из холодильника бутылку полусладкого и сел в кресло, без усилий вытаскивая пробку, ― как насчет выпить немного вина, прежде чем я превращусь в дикое животное и наброшусь на тебя? ― Как всегда самоуверен, ― Элизабет запрыгнула на подоконник и взяла полный бокал, пытаясь казаться максимально не впечатленной, ― даже не собираешься спросить есть ли у меня парень? ― О, я бы спросил, если бы меня это действительно интересовало, ― голос стал на полтона ниже и его губы дрогнули в кривой гримасе, ― не притворяйся такой невинной, будто тебя это когда-то останавливало. Она сдавленно сглотнула, поставив бокал рядом с собой. Вино показалось на вкус невероятно горьким. Он всегда так делал. Говорил мало, но его слова всегда попадали точно в цель. Тогда они не могли быть здесь и сейчас. Оба это осознавали. Элизабет надеялась, что со временем ему станет лучше, но теперь поняла, что зря. И это была полностью ее вина. ― Я понимаю, что сейчас не то время, но мне действительно жаль, ― она скривилась от собственных слов, которые показались ей абсолютно неубедительными, ― тогда я думала, что весь мир в моих руках и жизнь нужно проживать на полную катушку, совсем не заботясь о последствиях. Я любила саму мысль о любви, не удосужившись разобраться что это такое. Это не оправдание, но действительно то, о чем я сожалею. ― Послушай, не кори себя за это, ладно? Это было много лет назад, ― он провел рукой по лицу, скрывая эмоции, ― я всегда был недостаточно хорош для тебя. Элизабет вздрогнула, чувствуя внутри себя поднимающуюся волну негодования. Ей трудно поверить, что Питер действительно имеет это в виду. Захотелось хорошенько влепить ему затрещину, схватить за плечи и встряхнуть так, чтобы он наконец понял, как сильно ошибается. ― Заткнись! ― сгоряча выпалила она, не желая соглашаться ни с одним его словом. Ее тонкие пальцы схватили его челюсть твердо и ощутимо, не позволяя спрятать глаза. Впервые за многое время Питер вновь почувствовал себя провинившимся ребенком, хотя его вины здесь не было. В комнате воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь стуком дождевых капель по стеклу. Поджав губы, Элизабет ослабила хватку, мысленно ругая себя за несдержанность. Это было так импульсивно и глупо. Так непохоже на нее. Любой другой мужчина не стал бы потакать этой маленькой истерике, напротив ― покрутил бы пальцем у виска и посоветовал выпить чего-нибудь от нервов. Мужчина, сидевший напротив нее, смиренно молчал. Заставив себя вновь посмотреть на него, она не смогла не заметить его взгляд, выражавший только одно: он готов ее слушать. ― Знаешь, преподавая историю искусств я всегда сталкивалась с одной проблемой: за всеми этими шаблонными определениями, бесконечными фамилиями и тонной материала, студенты никогда не видят человека. Наверное, я говорю очевидные вещи, но многим действительно проще считать, что человек, получивший свою главу в большой книге истории это гений и непостижимый идеал: кто угодно, только не такой же человек, из плоти и крови, со своими чувствами и своими демонами. И тогда я стала приводить в пример тебя, ― слова так легко слетали с ее губ, не оставляя времени подумать наперед. ― Меня? ― он удивленно приподнял брови, поднявшись со своего места. ― Почему, собственно, нет? Ты яркий представитель современного искусства и делаешь свое дело хорошо. Молодежь тянется к тебе даже сейчас. Я могла бы сказать, как здорово ты строишь конструкцию песни, добавляешь вариаций, экспериментируешь с переходами и вокальными техниками, применяешь все многообразие музыки, но суть вовсе не в этом. Все, что ты делаешь ― это часть твоей души, самая уязвимая, но самая искренняя. Есть в этом что-то, отчего кажется, будто наши сердца сливаются в унисон. И этого достаточно, чтобы заставить меня плакать. Элизабет замолчала так же резко, как и начала говорить, опасаясь, что наплела лишнего и выставила себя полной дурой. Эти слова ни раз возникали в ее голове, но она никогда не была достаточно смелой, чтобы их озвучить. А сейчас высказала все на одном дыхании прямо ему в лицо ни капельки не жалея. Жизнь слишком коротка, чтобы хоронить чувства глубоко в своей душе или, того хуже, оставаться с ними один на один. Лицо Питера оставалось таким же непроницаемым, будто тот всерьез сомневался в правдивости услышанного. Он не из тех людей, кто, обжегшись однажды, всегда будет избегать открытого огня. Скорее позволит сжечь себя дотла, чем отступит от навязчивых грез, не дающих спать по ночам. Ведь только из грязи вырастают самые красивые цветы. ― Ну, я впечатлен. А я-то думал, ты покажешь им тот разворот в Playgirl и скажешь, что я так же хорош в постели, как и на сцене, ― он ухмыльнулся, придвинувшись ближе к подоконнику и заперев Элизабет между своими руками в незамысловатую ловушку. ― Опять скромничаешь? Она закатила глаза от его попытки свести все к шутке, но решила подыграть, понимая, что сама не в настроении выяснять отношения. Не тогда, когда сидит перед ним в одной его футболке, еще и так неприлично близко. ― Ничуть. Не ты ли только что нарекла меня современным классиком? Я же современный Моцарт. Шекспир метала. Бетховен рок-н-ролла. ― Шекспир не писал музыку. ― Зато он писал о красивых женщинах. И прямо сейчас я вижу перед собой ту, про которую не писать ― было бы позором. Она отвела взгляд, безмолвно проклиная себя за то, что все еще позволяет ему смущать ее. Знала, что он имеет ввиду каждое слово, как знала и то, что время, когда ей действительно восхищались, осталось в прошлом вместе со всем, что между ними было. ― Боюсь, я уже слишком стара для этих юношеских страстей. Питер помотал головой, почти невесомо коснувшись кончиками пальцев ее подбородка. ― Пожалуйста, прекрати эту стереотипную чушь, Лиз. Ты прекрасна, и ты это знаешь. Годы тебе не навредили, ты просто стала… другой. ― Какой? ― Ты всегда была хорошенькой, но сейчас увереннее в себе, сексуальнее. Черт возьми, женщина… Питер обхватил ее лицо своими большими ладонями и завлек в требовательный крепкий поцелуй. Элизабет невольно подпрыгнула от его напора и едва не свалилась с подоконника, но его руки быстро поймали ее под бедра. Он делал это грубо, но предельно осторожно, не позволяя себе лишнего. Она закрыла глаза и обвила его шею руками, позволяя себе стать ведомой, потеряться в буре эмоций. Ощущение горячих слез, стекавших по щекам полностью заглушило его прерывистое дыхание, когда тот отстранился, чтобы оценить ситуацию. Элизабет восприняла это как вызов и тут же переняла инициативу, не дав самой себе как следует отдышаться. Ее губы с жадностью впились в шею, оставляя влажные следы поцелуев и маленьких укусов, уделяя больше внимания его самым чувствительным местам. Питер тихо застонал и откинул голову назад, крепче прижимаясь к чужому телу. Это чувство становилось почти невыносимым. Никто из них не желал терять ни секунды. ― Клянусь, ты единственная женщина, которая держит в кулаке мое сердце и мои яйца, ― едва различимо пробормотал он и с низким рыком опустил ее на кровать, нависая сверху. Все тело ныло от напряжения и жаждало разрядки. Ему пришлось призвать все свое самообладание, чтобы не взять эту женщину прямо здесь и сейчас. Так можно было поступить с любой другой, но не с ней. Питер заставил себя действовать медленно: его губы нежно коснулись носа, полуприкрытых век, зардевших от возбуждения щек, подбородка… Совсем невинно. Элизабет тяжело втянула воздух, наслаждаясь каждым прикосновением. Когда он прильнул к шее, ее тонкие пальцы зарылись в черные, как сама ночью волосы, слегка растрепав. Футболка, не продержавшись на ней и десяти минут, полетела на пол. Язык очертил влажную линию от ключиц к груди, задевая набухший сосок. Пробует кожу на вкус с таким упоением, будто она ― самая сладкая вещь в мире, а он умирает от голода. Элизабет крепко сжала его волосы у корней и ощутимо оттянула, без слов показывая, как сильно это на нее влияет. Питер дал волю рукам, лаская ее изгибы и заставляя лежать смирно, что было невыполнимой для нее задачей. Тело вздрагивало от каждого поцелуя, напряжение оседало в мышцах, а с губ слетали самые восхитительные стоны. Из норм приличия, она надеялась, что в отеле достаточно толстые стены, хотя на деле ей было глубоко плевать. Питер стягивает футболку через голову, обнажая свой крепкий подтянутый торс, стараясь не отрываться от постели надолго. Элизабет, пользуясь моментом, бесстыдно проводит ладонью по его телу, ощущая какое оно твердое и горячее. Тот самодовольно ухмыляется, хватает ее под колени и подтягивает к самому краю кровати, прежде чем опуститься на колени. ― Что ты со мной делаешь? ― она приподнимается на локтях, глядя на его затуманенным от возбуждения взглядом. Он самодовольно качает головой и кладет ее голени на свои плечи. ― Я позабочусь о том, чтобы к концу этой ночи ты забыла все слова, кроме моего гребанного имени. Сильные руки собственнически сжимают ноги, разводя их пошире. Легкая щетина слегка царапает мягкую кожу бедер. Элизабет откидывает голову на подушку, поражаясь собственному бессилию. Этот мужчина снова собирается овладеть ею. Полностью. Без остатка. Питер целует ее плоский живот, потом чуть пониже, проводит кончиком языка по внутренней стороне бедра, не торопясь дать ей желаемое. Горячее сбитое дыхание обжигает чувствительную плоть и она безвольно дергается, бормоча от нос несвязные ругательства. Он ухмыляется и опускает свой рот к ее самой чувствительной части. Размыкает губы и целует там, где Элизабет желает его больше всего. Из ее горла врывается протяжный стон, и она подалась бедрами вперед, отчаянно желая большего. Только тогда Питер пускает в ход кончик языка, мягко очерчивая контур клитора. Ее спина моментально выгнулась, а пальцы крепко вцепились в простыни. Лежать неподвижно было невозможно. Это казалось невыносимым. Чересчур. Его руки сильнее сжали напряженные бедра. Ласки стали размеренными и постепенно ускорились. Элизабет извивалась, ведомая похотью безо всякого ритма. Тугой узел внутри нее все скручивался и скручивался. Казалось, еще немного и он распадется с ошеломляемой мощью. Когда она почти достигла вершины удовольствия, Питер вовремя отстранился. Элизабет заскулила от досады и снова подняла на него полный недоумения взгляд. Его губы опухли и блестели в свете электрической лампочки. Он выглядел как никогда довольным собой, что возмутило еще больше. Приоткрыв рот, тот облизнул губы кончиком языка и забрался на кровать. Его длинные пальцы запутались во вьющихся рыжих волосах, заставляя ее запрокинуть голову и открыть больше кожи. Она повиновалась и впилась ногтями в его крепкую спину, оставляя отметины в форме белых полумесяцев. ― Мое, ― прорычал Питер, оттягивая острыми зубами бледную кожу. ― Твое, ― еле слышно отзывается та и слегка отстраняется, чтобы дотянуться до его ширинки. Питер легко перехватывает ее тонкие запястья и зажимает над головой одной рукой, вновь напоминая кто сегодня главный. Он жадно зарывается носом в шею, вдыхая запах ее тела. Так сладко и знакомо, что вновь пробуждает в нем чувства, которые подавлялись годами. Джинсы кажутся как никогда тесными. ― Я серьезно, Элизабет. Мое. Его голос на этот раз четкий и властный, низкий, почти рокочущий. Ухмылка на ее лице убивала всякую уверенность в то, что все эти сладкие речи, податливое тело и горящие глаза ― не очередная жестокая игра с его изможденным сердцем. Свободная рука легко расстегивает джинсы. Питер нетерпеливо стягивает их вместе с бельем, чтобы, наконец, полностью накрыть тело Элизабет своим. Она выгнулась и по инерции обвила ногами его поясницу, прижимаясь почти вплотную. Их губы снова встречаются, сливаясь в глубоком влажном поцелуе. Он выровнялся, принимая положение удобное для обоих и делать первый толчок. Медленный. Глубокий. Элизабет простонала в его губы и слегка оттянула зубами нижнюю, чувствуя приятную заполненность. Второй толчок. Грубее. Глубже. Движения размеренные и четкие. Питер движется резко, но достаточно деликатно, чтобы не причинить боли. Сейчас ее удовольствие ― его единственный приоритет. Ее бедра медленно двигаются, вторя заданному ритму. Она хотела чувствовать его всего. Каждой клеточкой своего тела. Убедившись, что ей комфортно, он стал наращивать темп, двигаясь на всю длину. Стоны быстро сменились криками. Острые зубы впились в крепкое плечо, заглушая звуки удовольствия. Питер не чувствовал боли, сильнее вбивая ее в постель, полностью обезумев от похоти. Ей казалось, будто сейчас она разобьется на куски самым лучшим из возможных способов. Хотела, чтобы он не останавливался, пока не взойдет солнце. Хотела, чтобы утро больше никогда не наступало. Хотела, чтобы он залюбил ее до смерти.

***

Первые лучи солнца проникают в окно, и Питер морщится, перекатываясь на другой бок. Его рука ищет Элизабет на второй половине кровати, чтобы притянуть поближе, но натыкается лишь на пустоту. Он хмурится и открывает глаза, обводя взглядом всю комнату, придирчиво прислушиваясь к посторонним звукам. Сперва ему подумалось не было ли все это просто очередной жестокой игрой его обезумевшего рассудка. Только запах ее волос, оставшийся на подушке, доказывал обратное. Питер простонал и вжался в нее носом, проклиная себя за то, что снова позволил ей выскользнуть из его рук. Он так долго гнался за ней. И ради чего? Это была гонка с собственным сердцем, которую он с позором проиграл. Она снова обвела его вокруг пальца.