Milgram: Caligula

Кинширо тяжело дышала, Эс, неловко пытаясь, провел рукой по спине девушки, не зная, как ещё поддержать убийцу. Он помог ей дойти до столовой. Их на подходе заметил Ями, который казалось переключил всё внимание с Тенширо на девушку. Что казалось лишь сильнее било по ее моральному состоянию. Надзиратель не был уверен, но не зная как ещё поступить, он застыл. Это было страшно, не знать, как поступить в ситуации, где человек был близок к окончательному разбитию. На голову Кинширо Макото пролила стакан воды. — Эй?! — Ями пораженно крикнул, пытаясь найти взглядом что-то вроде полотенца. — Хватает сил быть в прострации, так найди их чтобы думать, — фыркнула Айно. Когда Эс уходил от приходящей в себя Хикару, тому хотелось бросить все и закрыться в комнате. Все больше убеждаясь, он не хочет быть здесь. Но, после конца этого, его же выпустят? Да? В конце концов, он же, не может быть тут постоянно, даже Джекалоп говорил, о том что он был заключенным, а надзирателем его сделали ради любопытства. Это так, так несправедливо, он не хочет быть тут, наверное снаружи у него есть жизнь… Семья, в конце концов. Перед глазами поплыло на секунду показывая пластыри на ладонях. Его вытащило из галлюцинаций касание к плечам. Это была десятая. — У нас всего одно правило друг для друга, — выдохнула Йоруко, качая головой, — не рассказывать свои убийства. Иначе шаткий мир порушится. Вы уж, простите, надзиратель, но наши секреты вам придётся продержать при себе, даже если заключенные сами вам это расскажут. Буду ждать в библиотеке. Эс взглотнул, кивая. Им не нужно все это… Они и так заняты своими проблемами, он справится сам. Мурасаки неловко подозвал за собой у дверей, жестом указывая на допросную комнату. Здесь было тихо и спокойно, все тот же полупустой шкаф с документами законченных только мазолил вхгляд на пару с стулом Джекалопа, который уже сидел в ожидании представления. — Как вы надзиратель? — Мурасаки улыбнулся, отстукивая пальцами неровный ритм по столу. — Честно? Я не знаю… В горле словно что-то застряло, — Эс неуверенно повторил улыбку Шинджи, — А ты? Хорошо справляешься? — Я? — Шинджи удивленно охнул, секундно сбиваясь с ритма, — Думаю, что могу заявить, что мне весело. — Ох, это прекрасно, — надзиратель кивнул, — Кинширо с ее группой проблем не доставили? — Проблемы то к сожалению были… — Шинджи покачал головой, прежде чем хлопнуть ладонями, — Но из забавностей, Ями не отпускает возможности флиртовать с Йоруко, однако та отшивает его каждый раз. — Я удивлен, — Эс хихикнул, — Заслуженно. — Ещё бы, если бы ко мне приставали так каждый день я бы также… реагировал. — И вот мы снова тут, — Эс неуверенно выдохнул, поднимая взгляд на парня, — Ты снял очки? — Не совсем, — Кинширо отвел взгляд, — Ханако забрала их, разозлившись на меня. Сказала, что ее бесит когда не понимает куда смотрят. Эс кивнул, вглядываясь в темные глаза певца. — Они у тебя красивые. — Спасибо, — заключённый хихикнул, заправляя прядь своих волос, — только вот разве они не кажется немного не подходящими для певца, желающего дарить улыбку? — Не особо понимаю логики. — Хотя, ты скорее всего просто привык к таким глазам… — он начал тихо бубнить, — У самого ведь совсем глаза не светятся, может часто в зеркале видел, что это кажется нормальным. — Твои глаза не нормальные? — удивленно спросил Эс, задумчиво разминая собственные пальцы. — У меня взгляд манияка, милый, — Шинджи хихикнул, — неужели совсем не пугаю? — Не очень, — Эс покачал плечами, — Йоруко своим молчанием напрягала меня больше чем ты. — Эх, видимо совсем зря я себя накручивал, раз ты, ребёнок, не напуган… — Шинджи фыркнул. — Наверное, — Эс кивнул сминая ткань рукава, — но мне не раз говорили, что для ребёнка я странный, так что, не стоит судить лишь по мне. — Твоя правда, — Шинджи фыркнул, — Знаешь, пока у меня взгляд маньяка, у Мирая наоборот жертвы, словно он привык что его обвиняют во всех бедах. Эх, даже думать не хочу о том, как он мыслит. — А какой тогда взгляд у остальных? — поинтересовался Эс из любопытства. — Тебе так интересно? — Конечно, — Эс кивнул, замечая как пальцы певца начинают отстукивать ритм, словно их владелец, смог расслабиться. — Ну ладно, только потом не обижайся если я оскорблю твоих фаворитов, — Мурасаки, хихикнул разминая шею, - Мирая я уже описал. Макото, честно, у нее глаза как море, вроде видно все, а все равно не ясно. Тенширо, парню надо научиться думать самостоятельно. Кана — бедная женщина, безумна, как и все тут… Куроко славный парень, даже вежливо попросил у меня автограф, когда мы выберемся. Кинширо, меня пугала её манера наблюдать за всеми, хотя видя ее такой разбитой недавно, становится сложнее расшифровать, что это было. Мои глаза, не блестят, и многим людям некомфортно, когда я смотрю на них долго без очков. Ханако, у нее они горят, в хорошем смысле, у нее много амбиций, рад что такой подросток как она слушала меня. Ями он пугает, не так как Кинширо, он наоборот словно, не видит что проблема в нём есть. С Йоруко же наоборот, она понимает проблемы и смотрит с таким омерзением, что я порой хочу проверить чистый ли я сам, ощущение словно, она мужчин вовсе не выносит. — Ох, — Эс понимающе кивнул, — а я? Какие глаза у меня, Шинджи. — Потерянные, ты словно напуганный зверёк, уж извини, так и хочется тебя ущипнуть, — Мурасаки хихикнул, трепля волосы надзирателя, под недовольное шипение Джекалопа о превышении дозволеного. — Тогда, был ли взгляд той девушки, таким же как у Кинширо? — все же решился спросить Эс, — Она напугала тебя этим… — Да, — заключенный не сдержал нервного выдохо, — Да… Я, я испугался фанатки, что подошла ко мне слишком близко. — Все было так плохо? — Я был на нервах ещё тогда, поэтому она скорее всего просто стала добивающей, — он нервно вздохнул, складывая руки перед собой на столе, — Знаешь… Эс, я, пожалуй, пока продолжу верить, что это просто шоу. — Почему? — Ведь, разве так я не привлек бы внимания к проблемам всех айдолов? — он усмехнулся, прикусив губу. — Действуй как хочешь, ведь, это твой выбор, Шинджи, — Эс кивает, поправляя перчатки. Сигнал возвещающийо конце допроса не удивил. — Эй, малыш, улыбнись мне, — Мурасаки потянул руки, начав играться с щеками надзирателя, — ведь, боюсь, что таким темпом ты все больше будешь похож на плачущую грушу. — Я не груша! — Эс, фырчал, пытаясь выбраться из щекотки заключённого, прежде чем услышал щелчок замка на шее Шинджи. Заключенный сам повернул замок, отвлекая надзирателя. Недовольное ворчание Джекалопа о чем-то было последним, что услышал Эс прежде чем погрузился в иллюзию. Мелодия была медленной, была взята точка зрения фаната смотрящего на концерт.

[Stage]

Шинджи весело машет фанатам подзывая их к подпеванию. Прежде чем случайно заступиться о провада и упасть к толпе. Занавес со сцены подняв, Смотри что увидеть возжелал. Миллионы глаз, смотрят тут на нас. Какая жалость и только, Вскоре настанет тот дивный час, Когда признаюсь — от этого больно. Окружение меняется на подобие Галереи с портретами, где Шинджи старательно поправляет их все. Развешивая их так, чтобы каждый был виден. Тут на сцене, Нету места ошибке. Успехами доказано, Что старался не напрасно. Шинджи хватает рука из портрета и затягивает в себя, сразу же возвращая на сцену. Певец, встает с пола продолжая выступление. Сцена окутана тайной, Потише и будь уверенной. Смотри и не проморгай всё, Представление ещё не окончено. Это твой пропуск за кулисы, Не подпевай, даже если начаты припевы. Кадры сменяются на спор менеджера Шинджи и других людей за сценой. Пока сам Мурасаки едва успевает сказать хоть слово в их разговор. На этой сцене, Все утонуло в тишине. Страхами воссоздана Была эта истина. Шинджи вытирает оправу очков, когда замечает как человек наблюдает за ними из-за шторы, и певец замирает в панике. Но зал все еще подпевает, С криками выйти на бис. Свет софитов медленно угасает. Не прячься, с собой разберись. Пусть даже горло начинает болеть Продолжить нужно с душою петь. Окружение меняется на сцену где продолжается выступление, шинджи успевает подхватить букет и улыбнуться, поправляя очки. Сцена окрасилась в красный, Момент самый опасный. Не забудь с чего начал, В тишине танцевал. Все снова меняется, показывая подобие галереи наполненной портретами, где он сам испуганно свернулся в комок пытаясь не смотреть никуда. Многие из «неудачных» портретов лежат на полу.