Milgram: Caligula

— Думаю, уже прошло достаточно времени, чтобы ты мог справиться с этим дорогой. Больше, мы не встретимся. Эс непонимающе моргнул, когда услышал эти слова после прерванной колыбельной. Почему именно сейчас, он наконец-то не чувствует себя лишним. Он знает что рядом с этим некто его место, и он говорит Эсу уйти? Почему? — Почему? — Потому что мы никогда не были пересекаться, малыш, — качает человек с синими глазами, — но я рад, что увидел то каким ребенком ты стал, упрямым, нервным, наивным и глупым. — Мне не нравятся эти качества, — Эс неловко качает головой. — У них есть и хорошие стороны, быть глупым не всегда плохо, милый мой. — Кто ты мне тогда? — Ты мой… — он затих, не рашаясь говорить некоторое время, — Тот, кого я воспитал, желая чтобы о нас узнали. Но в итоге, мы встретились лишь сейчас. Дать право на выбор тебе я должен был с самого начала, но… Лишь цеплялся, надеясь сделать как лучше для тебя. — Что ты сделал для «меня»? — Убил наших родителей. Вернее, ты убил их, но спуском стал я. — Ох, — Эс удивленно вздохнул, — Они были хорошими людьми? — Нет, — человек покачал головой, — из-за их воспитания и слепоты, ты стал неуправляемым. Твои эмоции были чем-то что ни один из нас не мог понять. Я — потому что не был тобой. А также, ты — кому этого не успели объяснить. — Я должен плакать? — Эс неловко спросил, наблюдая за спокойным лицом человека. — Не обязан, но если твои глаза болят то ты поплачь, будет плохо если ты придёшь зареванный на допрос, я прав? — Я не уверен, что должен плакать над теми кого теперь не знаю, и по твоим словам они плохо ко мне относились. — Не плохо, скорее… Игнорировали что ты ребенок и многого не знал, — человек протянул ладонь трепля его волосы, — Я старался улучшить это, говорил, покупал тебе игрушки, хотел записать на курсы к психологу. — Ты, должно быть, был хорошим братом. — Возможно. — Почему я не могу просто вспомнить все что было? Неужели я обязан выслушивать чужие чувства и слова? — Нет, к сожалению, то как это помнишь ты… — он замялся подбирая слова, — Скажем, оно больше оголено и посвящено чувствам, а не событию. Когда за тобой присматривали — ты радовался, когда с тобой играли — ты был счастлив, плакал когда ранили, но не злился. Твоя злоба исчезла после убийства. Ты был, есть, и будешь, самым чудным ребёнком, которого я мог бы знать. Поэтому, прямо сейчас позволишь ли, Юки, рассказать мне о своем грехе? — Ты… Споёшь мне о грехах? Человек улыбается, щелкая пальцами. И помещение меняется на кухню. Два ребенка с синими глазами смотрят на стол где расставлены тринадцать фигур. — Это то, как историю вижу я, — предупредил человек, — но ты не обязан следовать моему примеру… Все таки я, плохой человек, и это ты должен знать с самого начала. И пусть, из двоих он остался один, Пусть не забудет быть собою любим. И пусть, чувства она не взяла в расчет, Считает, что в другой раз повезёт. И пусть, слезами горе он зальёт, От воспоминаний это не спасёт. И пусть, память ее слаба, От горести отчаяния не защитится она. Спасая эго те потеряли, Все то с чего начали, И как же жить желали? От обид и неопределённостей устали. Твоей же ошибки не было и нет, В этом весь трагикомический сюжет. И пусть, в опасности его голова, Не возьмёт обратно эти слова. И пусть, погубит ее же собственный порог, Стали слова эти острыми как и клинок. И пусть, скандирует имя его толпа, Но доволен он и в тишине остаться И пусть, горит в отчаянии душа, Не сможет уйти, от правды даже спеша. Спасая эго те пожелали, Не пережить, то от чего страдали, Но тебе не сказали, От обид и неопределённостей устали. Твоей же ошибки не было и нет, В этом весь трагикомический сюжет. И пусть, слова его честны, Сколько крови пролили они. И пусть, помыслы и чисты, Но сможет ли она жить в этой лжи. И пусть, ты больше не тот малыш, Не важно куда ты спешишь. И пусть, все ими предопределено, Я дам тебе шанс только на одно. И пусть, я не больше чем тень, Люблю тебя, это ясно как день. И потому, раз так люблю, Всего хорошего, тебе прошу. — Прощай, Юки, — Мисаки не улыбается, он казалось, не был создан для улыбок, — Мы надеемся, что подарок тебе придётся по душе. Эс открывает глаза, видя на столе папку заключенных, и Джекалопа рядом. — О, уже проснулся, Эс. Как раз вовремя. — Что случилось с ними? — Эс удивлённо охнул, поднимаясь с диванной подушки. — Сейчас и расскажу, — Джекалоп сделал глубокий вдох, для речи, экран телевизора включился, — Они решили, что могут играть в свои игры, пока «смотрящий вне зоны доступа». И некоторые проиграли. Другие… открыли для себя новые таланты, — он щёлкнул, и на экране возникла фотография заключенного. — Заключённый №1. Мирай Тсукихико. Невиновен. Наш многострадальный медик. Он на грани. На нём — ответственность за физическое состояние Бьякуи и Йоруко. На него давят все стороны, чтобы он «определился», — он сидел в своей камере, сверяя что-то на бумагах о заключенных, скорее всего о группе крови и здоровье, — Он пытается быть мостом, но мост вот-вот рухнет под тяжестью. Он больше не боится. Он истощён. И в этом состоянии… он может сделать что-то отчаянное. Например, попытаться взломать аптечку, чтобы найти что-то посильнее успокоительного. Для всех. — Заключённая №2. Макото Айно. Виновна. Не раскаивается. Ни капли. На вопросы других заключённых «зачем она это сделала» пожимала плечами: «Она выглядела так, будто хотела этого, — Макото Айно. Она была в прачечной. Стирала окровавленную тряпку, — Я просто… исполнила». Она стала тише. Наблюдает. Ждёт нового «заказа». И, похоже, она тайно помогает Ями в его «расследовании». Ей скучно, а он предлагает интересную игру. — Заключённый №3. Бьякуя Тенширо. Виновен. Полный крах. Мирай боится, что в следующий раз он найдёт способ навредить себе, даже не двигаясь. Он — ходячая (лежачая) пропасть, — Фото Бьякуи Тенширо. Он лежал на койке в камере Мирая, к руке была прикреплена капельница с питательным раствором, Эс, был рад, что даж разрешение Мираю просить любые медицинские средства. Тенширо был без сознания, — И в эту пропасть заглядывает порой Ями. Это может закончиться очень, очень плохо. — Заключённая №4. Кана Аматсури. Невиновна. Она отгородилась от всего своим маленьким миром, — она сидела в столовой, перед ней на столе стоял тот самый маленький бонсай. Она поливала его из чайной ложки, напевая что-то без слов. На её лице — блаженная, отрешённая улыбка, — Теперь она ухаживает за растением, как ухаживала бы за ребёнком. И она стала опаснее, потому что её невозможно спровоцировать. Она в своём раю. Говорит с ним. — Заключённый №5. Хикару Куроко. Невиновен. Он в ступоре. Знание о том, что Кинширо довела его до самоубийства в прошлом, парализовало его. Он не злится, — он сидел, прижавшись спиной по направлению к стене в камере с изрисованными стенами, и смотрел на свои руки, — Он в ужасе. От неё, от себя, от этого места. Но, видимо достаточно упрям, чтобы не закрыться в себе раз ходит на «терапию» от Шинджи. — Заключённая №6. Хикару Кинширо. Невиновна. Её уверенность так быстро рухнула, что это даже не смешно, ведь, ее свободу даже не ограничили, — кролик фыркнул, она стояла перед камерой, смотря прямо в объектив. Улыбка была на месте, но глаза были пусты, — Бьякуя её боится и ненавидит. Макото остаётся с ней больше из привычки. Ями презирает ее. А Куроко, Куроко похоже не понимает, почему та начала его избегать, возможно, совсем скоро произойдёт настоящая ссора двух друзей детства. — Заключённый №7. Шинджи Мурасаки. Невиновен. Маска окончательно треснула. Он больше не играет айдола. Он стал… их слушателем и консультантом, — Джекалоп недовольно выдохнул. На экране — Шинджи Мурасаки. Он не улыбался. Он сидел на полу в холле, окружённый несколькими другими заключёнными, и говорил, — Странно, но его авторитет только вырос. Он использует его, чтобы гасить конфликты. Он уговорил Ханако не продолжать издевательства над дуэтом Хикару, и как-то успокоил. Даже помогает теперь Мираю, какое благородство. — Заключённая №8. Ханако Юйчиро. Виновна. Её ярость нашла новый выход, — она дралась. Её запечатлели в момент, когда она била кулаком в стену, лицо искажено немой яростью, — Она требует «настоящего суда». Говорит, что наша бутафория её тошнит. Примитивная, но прямая. От неё можно ожидать чего угодно. Особенно теперь, когда она видит, что даже после ножа никто по-настоящему не умирает. — Заключённый №9. Ями Цукино. Невиновен. Твой «друг». Он объявил крестовый поход. Нашёл где-то старую проводку, пытался замкнуть систему освещения, — Ями Цукино стоял спиной к камере, что-то яростно чертивший на стене в своей камере, — Повезло, отделался простым шоком. Но он не остановился. Он, теперь, наш главный конспиролог. Расспрашивает всех о мелочах, о снах, о том, что было «до» их заключения. Особенно интересуется тобой. И, что самое раздражающее, — он вцепился в этот фотоаппарат словно утопающий. — Заключённая №10. Йоруко Цукиеми. Виновна. Физически стабильна, рана заживает. Ментально… — Джекалоп фыркнул. На фото она сидела в библиотеке, закутанная в тот самый одобренный Эсом плед, — Она стала значительно активнее чем раньше, даже любопытна. Но вот что занятно: она начала писать. Анализ каждого из нас, пытается найти похожие случаи в прошлых наборах. Она возомнила, что видит то, чего не видят другие. Мирай хорошо потрудился, чтобы эти швы не распадались по неосторожности. Джекалоп выключил экран и повернулся к Эсу. Его голос стал тише, но острее. — Вот твои игроки на финальном столе, Эс. И у тебя, как и всегда нет права отказать. Он подождал, пока Эс поднимет на него взгляд с едва знакомым всплеском злобы. — Знаешь, а Ями почти угадал, — Джекалоп сменил тему, — Еще немного и точно бы усыновили. Жаль конечно, что умерли по вине всего одной девчонки, которая отказалась принять их сторону. До самого конца были так любезны и милы. Не то что ты, который плевался оскорблениями. — Закрой пасть, Джекалоп, — это шипение было таким приятным, мышцы расслабились наконец-то найдя выход для боли.