Окна на Кронштадт

Материал 1. Стервятник

      Камера задрожала. Кадр сместился, падая на пол. Раздалось несколько глухих ударов.       — Ну вот опять. – Телефон сфокусировался на лице темноволосой девушки в медицинском халате. Кого-то напоминала эта форма лица и туманный взгляд. У неё были запуганные и одновременно с тем разозлённые, почти хищные глаза. На щеке проглядывался ожог. Такой же виднелся под воротником водолазки.       Задний фон был размыт, но слабо различался угол какой-то тёмной комнаты в неопределённом месте.       — Меня зовут Тася Гринёва, хотя сейчас это прозвище неактуально. Если вы видите это видео, значит, со мной что-то случилось. Надеюсь, я жива и прячусь там, где никто меня не найдёт, а этот материал никто никогда не отыщет. – Последовала пауза. Тасин взгляд ушёл куда-то за кадр и задержался там на несколько секунд.       – Наверное, все мои материалы утеряны, поэтому начну с самого начала весь рассказ. Поверите вы мне или нет, мне всё равно. Моя совесть чиста. Это не оправдание, это последнее слово. Итак, ещё раз. Я – Анастасия Вениаминовна Рубинштейн. Всё началось полгода назад, а может, даже раньше. Тогда я выкопала себе могилу, но об этом чуть позже.

За пол года до этого.

      Раздался характерный стук длинного ногтя по деревянному столу. После этого прозвучал неприятный скрип. Вместо привычного: "Я просил так не делать" заныла оконная рама, а потом распахнулась и ударилась об стену. Тася медленно повернулась на звук разбитого стекла. Один осколок прокатился по только что помытому полу и стукнулся о невысокий каблук. Позади кто-то недовольно цокнул.       — Я не открывала окно, — уже зная, к кому относится недовольство, Тася пошла на опережение, спеша оправдаться. Увидев всех вошедших в кабинет Рубинштейна она мигом остепенилась.       — Будь добра, убери осколки. Наш пациент может пораниться или заболеть, — доктор Рубинштейн мрачным взглядом буравил зону меж глаз Таси, а у него за плечом осторожно поглядывали младшие врачи. Время семь часов. Конечно, сейчас время сессии.       Единственным, кто не смотрел, был пациент. Длинные, неухоженные рыжие волосы прилипли к влажной коже и щекотали ему шею. От пребывания в лечебнице когда-то румяное лицо покрылось прыщами, а на плечах из-под смирительной рубашки проглядывалось раздражение. Тася знала, что Разумовский слушает, но никогда не смотрит. Было не видно из-за волос, куда именно его взгляд направлен. Судя по всему, на солнечного зайчика под столом Рубинштейна. Ах, нет, теперь его интересует разбитое стекло. По комнате потянулся влажный воздух, просочившийся в душное помещение, разгоняя сомнительные благовония, которые отец называл успокаивающими травами.       — Будет сделано, доктор, — боковым зрением Тася заметила, как мутные глаза следуют за ней. Она повернулась ко всем спиной и уставилась в зеркало. Рубинштейн тихо говорил что-то санитарам, а Разумовскому велели посидеть на диване. Сначала Тася думала, он глядит в зеркало, пока не вспомнила, что его пугают отражающие предметы.       Нет, Серёжа смотрел на неё. Абсолютно пустыми впадинами вставшего мертвеца.       Тася столкнулась с его глазами тогда впервые. Голубые. Совершенно мёртвые. Что самое интересное — осознанные. Тася медлила, убирая с пола осколки. Она наблюдала за неестественными дёрганьями Разумовского, будто нечто тянуло его в разные стороны, раскачивая. Сначала он резко зажмурился, потом опустил голову к коленям. По Тасиному телу побежали мурашки.       — Серёжа, ты в порядке? — Рубинштейн наклонился к нему. Сергей отвернулся, быстро кивнул. — Ты не заговоришь?       Ответом были прищуренные глаза и очередная попытка отмахнуться. Как будто проглотил язык. Или это побочный эффект того, что Рубинштейн в него заталкивает. А что? Побочки бывают и поинтересней. По крайней мере у других немногочисленных бедолаг этого места.       Тася поняла, что он не поднимает головы не только потому, что это дело его привычки. Солнце попадало ему прямо в глаза. Серёжа раздражённо морщился, заикался, но не мог связать и двух слогов. "Что ж ты с ним сделал?"       — Ты долго? — Вновь посуровел Рубинштейн. Это маленькое изменения ускользнуло от прочих присутствующих здесь сейчас. Просто Тася знала Рубинштейна слишком хорошо, чтобы даже в его улыбке увидеть оскал. Такая уж у него натура.       — Уже всё. — Осколки с треском отправились в мусорку. Выходя из кабинета, Тася рывком задвинула шторой то окно, из которого светило солнце. Никого это ничуть не колыхнуло. Врачи и санитары были равнодушными вообще ко всему, а Рубинштейн собирал бумаги, чтобы провести беседу в другом месте (здесь уже становилось прохладно), зато очень свежо.       Разумовский поднял голову и посмотрел сначала на закрытые шторы, потом на Тасю. Кажется, он даже немного привстал. Его глаза открылись чуть больше, а на лице пропала половина хмурости. Тася больше не смотрела на него, но этот момент надолго отпечатался у неё в голове.       Она быстро вышла и с досадой вздохнула уже в коридоре.       Снова отец появился не вовремя. Снова попытка Таси рухнула.       И всё равно правда вскроется.       Так было не всегда.       Это был октябрь. Где-то парой лет ранее. Питер не радовал нормальной погодой даже в хорошие времена. Стоило наступить осени, как город погрузился в тучи, грохотания грома и в красоту величественной грозы. Каждый житель ожидал первых снежинок, ведь здесь по-зимнему морозило уже к ноябрю.       — С пациентами разговаривать нельзя. Старайся не мелькать у них перед глазами, — вещал Рубинштейн, поднимаясь на палубу. Тася следовала за ним и остановилась только в каюте, наполнение которой - две жалкие скамейки и символический коврик. Здесь преобладал грязный серый цвет. Возможно, даже недавно он мог быть белым, но теперь все покрылось толстым, едва ли не бетонным слоем пыли. Словно отец бывал тут раз в год, а на деле плыл на работу каждый божий день. Только шум воды успокаивал Тасю в воцарившемся напряжении. — Твоя работа исключительно бумажная. Не отвлекайся от неё.       — А ты дашь мне что-то посерьёзней?       — Ты слишком молода для серьезных дел в таком месте.       Рубинштейн стянул с плеч коричневое пальто. Он носил его так редко, но когда надевал, Тася чуточку завидовала. Ей в тайне безумно нравилось именно это пальто.         — Анастасия, слушаешь меня? А остальные правила запомнила?       — Запомнила, — со вздором ответила Тася. Она повернулась на окно каюты, достала телефон и стала снимать капризные волны. Собиралась буря. Река негодовала, а Тася восхищалась её могуществом. Но внешне она не изменилась. Разве что, чуточку поднялись брови. Рубинштейн цокнул языком.       — Опять снимаешь? Тебе нравится простая вода?       — Если бы "просто" вода. Отец, не мне тебе рассказывать о величии этой стихии. Поэты всего мира посвящали ей свою лирику. – Без особого интереса пояснила Тася со своим сопровождающем пофигизмом. Она хорошо знала на горьком опыте, как тяжело до некоторых людей донести, что если ты хочешь снять волны, значит ты просто берёшь и снимаешь волны. Вовсе необязательно это комментировать.       — Проверка на память. Процитируй хотя бы одного.       — "Глухие звуки бездны глас. И тишину в вечерний час, и своенравные порывы"...       — А кроме Пушкина? — На лице Вениамина появилась полуулыбка. Он неторопливо достал из сумки термос и две кружки. Стола, разумеется, тут не было. Отец хоть и бывает в этой каюте часто, но либо постоянно дремлет в дороге, либо просто не считает нужным здесь обустраивать даже примитивный интерьер. Как-то он сказал, что это трата времени. "Зачем стараться, если это просто транспорт до работы? Подумаешь — вода и качания. А мне работать надо. Материала никогда не бывает мало, чтобы вместо его изучения здесь наводить порядок. Ты же когда на учебу ездишь, не подметаешь вагоны."       Тася уже хотела отмахнуться, но в голове неожиданно всплыл вчерашний вечер, когда она листала ленту пробной версии "Vmeste" и наткнулась на запись человека с ником "RazOOm"       — "Жизнь — как море она — всегда исполнена бури. Зорко смотри, человек: буря бросает корабль. Если спустится мрачная ночь — управляй им тревожно, якорь спасенья ищи — якорь спасенья найдешь". Это Блок.       В этот момент отец уже поставил две чашки на ящик. Тася пила здесь чай впервые и даже на короткий миг приободрилась, но лыбу давить не стала.       Кипяток вовремя наполнил посуду. От холода уже медленно отмирали руки.       — Ты не очень любила Блока, разве нет?       — Но конкретно это стихотворение неплохое. Если признаться, я не собиралась его называть. Просто вчера им поделился очень знаменитый человек.       Отец не ответил. Увлекся чтением своих бумаг. Тася сдержала раздражение.       — Тебя уже не интересуют молодые гении?       — А ты знаешь одного?       — Молодой программист и российская знаменитость?       — Разумовский. Я слышал о нём. В социальных сетях я не заинтересован, ты знаешь.       Тася вздохнула, пожала плечами и потянулась красными пальцами к чашке. Пить отцовскую бурду равносильно тому, чтобы прямо сейчас выйти за борт и глотнуть воды оттуда. Но холод особо не интересовался о вкусах. Пришлось потягивать то, что дали.       — Знаю, — она опубликовала на страницу фото с цитатой из того же стихотворения, но с другой строкой.       Отец вышел. Все его бумаги остались на ящике. Тася отвлеклась на уведомление. Её фотографию лайкнул один единственный пользователь. И всё тот же "RazOOm". Тася уже хотела зайти к нему в профиль, но корабль качнуло на бок. Она повалилась в сторону, уронила телефон и по неаккуратности смахнула всю макулатуру Рубинштейна.       Тася подняла голову. Ко лбу приклеился листочек. Она сдула его вместе с темно-русой волнистой прядью.       — Ну конечно, а как по-другому. — "Чрезмерная эмоциональность — как сжигатель полезных свойств, которые может воспроизводить человек."       Собирая бумаги, Тася вдруг заметила развалившуюся тетрадь с кривым почерком и инициалами отца. Не что-то рабочее, потому что бумаги были без полей и клеток. Также не что-то полезное, потому что было много каракуль и клякс. Тася стала собирать и их, пока случайно не вчиталась в текст.       "Крайне негативная реакция на свет. Подозреваю, что это связано с детскими триггерами. Пациент..."       Почерк стал непонятным. Тася наклонила голову, прищурилась, но всё равно ничего не поняла. "...так что ток не дал никаких результатов. Если смерть не была напрасной.."       А вот теперь закончилась страница. Тася стала рыться в бумагах, но натыкалась на совершенно разные даты без начала и конца. С каждым годом буквы и их узнаваемость стремительно ухудшались. Поиски были не совсем напрасными, Тася заметила ещё один более ли менее разборчивый абзац. Очень старый, судя по дате. Начало двухтысячных.       "Я понял. Изучая с помощью интернета и книг истории великих деятелей, а также знаменитых своим умом и силой людей, я пришел к одному выводу. Как минимум половина сверхлюдей таковыми не рождались. На них влияло развитие семьи, психологические травмы, детские и взрослые. Это значит,"       В этот момент дверь каюты распахнулась. Тася как-то умудрилась быстро спрятать листы в обложку блокнота.       — Корабль качнуло. Я почти всё собрала.       — Я заметил, — Рубинштейн со стуком положил на ящик телефон с разбитым экраном.       Принимая от Таси все упавшие бумаги, первым делом он забрал те, что выпали из обложки, и спрятал их в сумку. На нем болталась простенькая куртка с небольшой заплаткой на плече.       — Ты пойдешь в куртке?       — Какая разница?       Тася слегка напряглась от его тона. Всё внутри насторожилось. Стоит говорить проще и аккуратней. Это ей всегда удавалось с детства. Её взгляд упал на одинокое пальто. Рубинштейн равнодушно махнул рукой.       — Надевай. Я уже не ношу его толком.       — Может, я могу его забрать?       — А женские модели? Ты живёшь в лучший век человечества и не можешь найти себе пальто? Пошли, мы почти приплыли.       Они вышли, но разговор на этом на закончился. В лицо Таси ударили солнечные лучи. Она выставила ладонь так, чтобы создать на глазах тень.       — У тебя здесь есть большой карман. Ты носил там свои записи, а я могу носить планшет, к примеру.       — Резонно.       Постепенно погружаясь в свои мысли, Тася поймала себя на том, что чувствует к отцу недоверие более, чем когда-либо. Его странные записи никогда не мелькали дома, тем более в таком безобразном состоянии. Беспорядочном. Она пыталась высмотреть, куда же отец их положил, но с тех пор не видела эту темно-зеленую обложку даже у него в сумке. По какой-то причине Тася вообще не замечала, чтобы отец что-то писал дома. Это можно было объяснить тем, что дома он в принципе бывает редко. Чаще всего приходил под ночь, ночевал и уплывал на рассвете. Когда Тася была помладше, его можно было найти в своём кабинете по выходным. Вот тогда он действительно что-то оформлял и писал. В свободное от работы время посвящал досуг тому, чтобы обучить чему-то Тасю. Вышло так, что школу она посещала плохо. Много пропусков по болезни, а некоторые дни пропускала "по семейным обстоятельствам", что по факту являлось помощью отцу. Тася, будучи ребенком необщительным, была рада никуда не ходить. Но вот копаться в бумагах отца было совершенно неинтересно.       Тася копошилась в воспоминаниях, а физически следовала за отцом по длинному, пустому безжизненному коридору психдиспансера. Откуда-то из глубины, там, где не работали, либо мигали лампочки, раздался душераздирающий вопль. Не то, чтобы Тася была сильно впечатлительной, но даже она немного нахмурилась и вопросительно повернулась к отцу.       — Киров буянит, у него так бывает.       — А с чем это связано? Почему такая реакция?       — Возможно, триггер. Или кошмар. Его былая эмоциональность вышла нам всем боком.       — Истерия?       Рубинштейн утвердительно промычал. Сейчас, в обстановке отходящей штукатурки от стен, скрипящих оконных рам и тянущегося по полу сквозняка он выглядел до жути естественным. Нормальный человек в таких условиях естественно выглядеть не может.       — Но он постепенно поправляется. — В очках отразилось поднявшееся солнце. Тася выглянула в окно и мельком оценила красоты Кронштадта. Удивительно, что такое жуткое место выходит на что-то настолько красивое.       — И кстати, — он с недовольством поднял волнистую прядь Таси. — Некоторых пациентов пугают брюнетки. Завяжи волосы в пучок.       — Пап, а когда ты разрешишь мне попрактиковаться?       — Когда закончишь учиться.       — Но я почти закончила. Я уже была на практике.       Рубинштейн пожал плечами, мол: "ничем не могу помочь". Тася надулась, но ничего больше не сказала. По правде говоря, постоянные отказы включить её в деятельность настоящих психиатров заставляли задаться всё большим количеством вопросов. И снова мысли вернулись в недалекую юность. Тогда Тася в очередной раз осталась дома вместо уроков и разбиралась с бумажной волокитой в захламленном кабинете. Вот тогда, в одной коробке она наткнулась на аккуратную, толстую папку. Из нее торчали скрепки и болталась закладка-ленточка. Обложка была пустой, не считая одной фамилии: Киров. Тася открыла ее и стала листать исписанные вручную листы с фотографиями молодого мужчины лет двадцати семи. В начале он выглядел хорошо: зачесанные назад черные волосы, прямоугольные очки и какой-то отталкивающий оскал. После этого снимки и описание становилось всё более занимательными. Тася чуть выгнула бровь, когда увидела фиолетовые конечности на одной странице и худое почти до скелета лицо на другой. В тот день её сильно наказали за то, что она копалась в вещах отца. На вопросы она в итоге не получила никаких ответов. Из воспоминания Таси вырвала хлопнувшая дверь.       — Во избежании лишних вопросов не говори никому о нашем родстве. Представляйся другой фамилией. Например...       — Гринёва. — Тут же сказала Тася.       — Анастасия Гринёва. Как из "Капитанской дочки"? Только там Маша была.       — Вроде того, — пожала Тася плечами. Совсем недавно её аккаунт в "Vmeste" приобрел такое название. Правда отцу об этом лучше не знать. А он и не узнает. Все знают, что доктор Рубинштейн не сидит в социальных сетях и практически не пользуется даже вордом.       Время шло, а на настоящую работу в клинике времени так и не нашлось. За долгий промежуток Тася видела множество странных вещей, о которых вела записи в заметках.       Через три дня своего пребывания в этом месте, Тася узнала о смерти Кирова. Может, здесь это обычное дело. Может, это было бы обычным делом. Если бы не "самоубийство" в строке с причиной смерти. Тася даже смогла одним глазком заглянуть в ту самую комнату, где нашли тело бедолаги. Санитары ещё не успели оттереть от крови полы и убрать беспорядок. Территория была огорождена специальной лентой, а на горизонте маячил один-единственный полицейский. С ним любезничал Рубинштейн. Его мягкая улыбка и виноватые глаза могли подкупить кого угодно, но не Тасю. Тут-то  она и начала не просто задаваться вопросами, а остро подозревать неладное. Дождавшись, пока отец с полицейским удалятся в его кабинет, Тася осторожно зашла на территорию опечатанного помещения. В кабинете такого типа она была впервые. Но не от этого Тася встала, как вкопанная. И даже не кровь заставила что-то трепетать от напряжения. Всё внутри вздрогнуло, будто от самых пят пробежался электрический разряд. Взгляд Анастасии был прикован к креслу с металлическими зажимами на подлокотниках. Это был даже больше стул. Жесткий, уже местами покрытый трещинами от времени. В комнате не было ни окон, нормальной люстры. Абсолютно голые полы, покрытые трещинами стены, на которых намертво запечатлелся давний, грязный кровавый след.       Где-то в коридоре застучали мужские туфли. А Тася все пялилась на странные приборы, прикрученные к стене над кроватью с ремнями по бокам.       Эхо приближалось. Не зная, о чем думать, Тася вытащила телефон и нажала значок камеры внизу дисплея. В течении нескольких секунд она осторожно обходила комнату, перешагивая через окровавленное лезвие (откуда здесь вообще острые предметы?), красные отпечатки и ошметки с шерстью или волосами. Тася даже представить не могла, как должно было произойти самоубийство, чтобы оставить такой страшный след после себя. Это больше напоминало поле боя.       Помещение было таким большим, что приближающиеся шаги слышались с самых концов коридора. Это и позволило Рубинштейну по возвращении увидеть пустую комнату в том состоянии, в котором он её оставил.       Тася стояла за стеной в противоположном коридоре. Внутри всё тряслось, а руки сжимали драгоценный телефон. Теперь здесь был ценный материал. Правда его ценность сложно пока было оценить. Второй рукой Тася держала туфли на небольшом каблуке. Если бы она попыталась уйти с места преступления в них, то отец бы, во-первых, услышал. А во-вторых, впопыхах Тася рисковала споткнуться или поскользнуться.       Сколько бы Рубинштейн не твердил, что его дочь совершенно бездарна, она была такой же находчивой, как и он сам. Правда, ему выгодней не догадываться об этом и дальше. Пусть подлая тень остаётся во мраке психбольницы и со звериным оскалом ждёт своего часа.       Так Тася для себя решила, когда поздней ночью уже в своей спальне пересматривала отснятый материал. В квартире она была совершенно одна, так что никто не услышал бы голос Юлии Пчёлкиной на фоне и не бухтел из-за дурно пахнушей еды на кухне. Это подгорело мясо, скорее всего. Тася тяжело вздохнула, глядя на его плачевное состояние. Почти наполовину сгорело.       Как-то так вышло, что в доме Рубинштейнов не готовили. Тася не совсем была лишена навыков банальной кулинарии, но вот что-то сложное ей не давалось. Тогда на помощь приходили короткие, как их называли, "домашние" влоги Юли Пчёлки. Тася увлеклась её каналом еще полгода назад и научилась примитивно готовить что-то типа омлета. А еще промозглыми вечерами и одинокими буднями новости Юли привносили в часы апатии что-то светлое. Вдохновиться молодой журналисткой было лёгким делом. Тася даже как-то спросила за редким совместным ужином у отца о том, что он думает о журналистике, как о втором образовании.       — Тебе и первое то не очень далось, — хмурил брови Вениамин, подвигая книгу себе поближе.       — Я иду на красный диплом.       — Зазубривание теории, только теперь в красной обложке и с пятерками в ряд. Тебе не хватает практики.       Тася с сомнением повела бровью. Не очень-то её волновало его мнение, но для приличия опустила глаза, как бы признав отцовский авторитет. Чёлка скрыла закатившиеся глаза и скептически скривившиеся губы.       — И всё-таки? Что думаешь?       — Журналистика для тебя бессмысленная трата времени. Все места для журналистов заочно заняты. И я удивлен, что ты не знаешь об этом.       — Это не совсем так.       Рубинштейн терпеливо вздохнул, срывая с лица очки. Тася поняла, что разговор дальше не продвинется, так что продолжила ковырять рис, только теперь молча. Хоть компания отца была сносной, жить с ним под одной крышей нелегко. Мало того, что постоянно критиковал даже самые элементарные действия Таси, так еще и запрещал менять интерьер в квартире, которая не видела ремонта еще со времён СССР. Здесь были жёлтые обои, древние шифоньеры и даже непонятного происхождения сервиз. Его ни разу не доставали из прозрачного шкафа. Это занимало место в прихожей и жутко бесило. Всё здесь пахло чем-то старым, пыльным. Может быть, просторной сталинке позавидовала бы нынешняя молодежь, Тася этой любви ни разу не разделяла. Или дело всё-таки в ремонте. А переезжать оказалось невыгодно. Отец был противником почти любой работы, на которую пыталась устроиться Тася, к тому же: "Я ведь даю тебе деньги и не эксплуатирую. Прошу только нормально учиться и следить, чтобы тут не было крыс. Меня ведь почти не бывает дома. Этого мало?"       Да, мало, но поделать ничего нельзя. Хоть в собственной комнате Тася смогла устроить своё пространство. Отец туда практически никогда не заходит, а значит не заметит разницы. Высокие книжные стеллажи были собраны собственноручно, украшенные пластинками и подсветкой. Растения все Тася отсюда давным-давно вынесла, на их место вывалила конспекты. Как у любого студента медика, убирать здесь попросту нет времени. Учебной макулатуры так много, что на разгребание ушла бы вечность.

***

      В окно билась чья-то чёрная когтистая лапа. Серёжа от ужаса закрыл лицо руками, но всё равно слышал скрип когтей по стеклу. Разумовский прекрасно помнил, как каждый день любовался Кронштадтом перед собой. Его, кстати, не убеждали слова младших медиков о том, что до окна он при всём желании бы не дотянулся, да и хвалёный Кронштадт невозможно отсюда разглядеть. И не понимал, почему санитары вечно повторяют: "снова он в стену смотрит".       Тот день начался как обычно. Открылась дверь. Доктор Рубинштейн приветливо улыбнулся. За его спиной вспархнули вороны. Серёжа вздрогнул, наблюдая за одной птицей, что чуть не врезалась в санитарку. Она не обратила на неё внимание.       — Как твои дела, Серёж?       Ответа не было. Но только потому, что челюсть не давал раскрыть двойник, жутко нависающий на Разумовским.       — Снова молчишь. Пойдём, нам надо поговорить.       Двойник стоял у доктора за спиной, свирепо смотрел на него. Серёжа не хотел выходить. Ведь "он" стоял и ждал, пока все выйдут. Но сопротивляться сильным санитарам было сложно. Пришлось сквозь страх идти с ними, пониже опуская голову. Чтобы двойник с перьями не смотрел в глаза.       То и дело чёрные перья попадались под ноги. Серёжа не осмеливался рассматривать комнату, в которой и так каждый день бывал. Здесь перьев всегда было больше всего.       Но сегодня их меньше. Серёжа вникал в разговор на фоне и прислушивался к каждому слову, но особенно его удивил женский голос на фоне, который слышал периодически, не никогда не видел владелицу. Тогда он осмелился поднять голову. До этого Серёжа оценивал наличие перьев на полу и внутренне трепетал от того, как мало их сегодня.       Девушка была ему ужасно знакома. Длинные, завивающие волосы тёмного оттенка, какого-то светлого цвета глаза. Вроде зелёные. Лицо отстраненное, но взгляд проницательный, лисий. Если смотреть долго, замёрзнешь. Как две непробиваемые глыбы. Да, Серёжа где-то уже видел этот жёсткий взгляд. Девушку звали Анастасия Гринёва. Смотря на неё, сразу создавалось впечатление, что она оценивает всех вокруг, как псов на поводке. При необходимости дёрнет, затянет до удушающих судорог.       Проходя мимо, она закрыла штору, что наконец-то избавило Серёжу от адского дискомфорта. Глазам перестало быть так больно. Казалось, даже двойник в перьях побаивается Анастасию, потому что не подходил к ней близко, глядел из тени, кривился хрипел.       Она вышла, а Серёжа так и не вспомнил, где они встречались раньше, когда жизнь была "жизнью". Иногда Разумовского посещали воспоминаниях о детстве и юношестве в полном одиночестве. Люди не очень часто тянулись к нему, не считая Олега Волкова. Но и он скоро бесследно исчез, а его заметил двойник с перьями. Личный мучитель. И за какие грехи он прицепился именно к Серёже? Вопрос без ответа. Каждый раз Разумовский чувствовал подступающие слезы, когда осознавал, как же много он потерял из-за своего диагноза. Отчаяние сжирало, губило и обжигало сердце.              Из архива. «Лишь избранные способны прийти к познанию чертогов человеческого разума. Раз уж они проделали такой большой путь и пришли к своей деятельности, значит, им придется жертвовать другими существами, будь то кошка, собака или человек. Я убежден, что каждый великий человек жертвовал меньшим, чтобы цель оправдала средства. Получается, что это — особенная категория людей. «Сверхлюди». Они выше остальных, умеют больше и обязаны приносить пользу. Иначе они её не достойны...»