уши, как у кролика, и волосы, как седые горы
28 августа 2024 г., 01:56
Почему в давние времена любили строить такие громадные замки? Слишком много этажей, бесконечные лестницы, коридоры и тупики, множество-множество комнат и, что самое неприятное, неимоверное количество пыли. Неужели у королей не было другой цели тратить свои богатства, кроме как на горничных и дворецких, прибирающихся в таких вечных каменных истуканах? Может, размер замка должен соответствовать величине эго властителей? Или, как минимум, должен показывать, что у правителя королевства нет аллергии на пыль…
Впрочем, не только пыль является недостатком таких построек. Это ведь не просто дом или крепость, в которой богатая семья могла спокойно пересчитывать золотые монетки в казне, отдавать приказы по государству о сборе налогов или празднику в честь хорошего урожая или звать служанку, чтобы та хорошенько взбила слишком примятую подушку из ещё одиннадцати таких же. Это целый лабиринт! Кто же в здравом уме будет делать сотни абсолютно одинаковых лестниц с такими же одинаковыми перилами, ведущих в одинаковые коридоры с одинаковыми подсвечниками на стенах и одинаковыми дверьми в комнаты? Как ориентировались новенькие горничные и гости? Ведь создание указательных знаков и в мыслях у короля не было, что уж говорить про план здания и банальное уважение к посетителям.
Оставалось только догадываться о настоящих намерениях архитекторов, строителей и королей с королевами и бродить, бродить беззвучно и летающе по замку, заглядывать в комнаты, в которые ещё открываются рассыпающиеся от старости двери, осторожно гладить в последний раз взбитую подушку и поправлять их по всем законам случайностей, рассматривать старинные резные шкафы, опустевшие так давно, что стены уже и не скажут, когда это было, со страхом садиться на скрипящие и дрожащие, но гордые стулья с чрезвычайно высокой спинкой и подгнившей обивкой, находить предметы былой роскоши, почему-то валяющиеся на полу, и по частицам воссоздавать былую жизнь, когда то же самое солнце светило в окна, подсвечивая другие, старые пылинки и жизнь между них, мечущуюся в поисках счастья и смысла жизни. И думать о том, насколько же жизнь скоротечна и по-прекрасному неизбежна.
И поэтому всё-таки хорошо, что Седрик живёт на первом этаже. Не приходится доверять интуиции и выбирать между правым поворотом и левым. Хотя, если честно, шум работающих приборов ни с чем не спутать. Напичканный всякой всячиной электроэнцефалограф, вычислительные приборы, тупинатор — что бы он ни говорил, но название как нельзя подходит, — ещё несколько машин, помогающих в обычном быту и не дающих помереть от скуки в одиночестве. Одиночество Седрика Сан-Фран чувствовал всякий раз, когда приходил к нему или уходил обратно в Междумирье. Как загораются у этого наимилейшего человека глаза, когда он видит свет от портала и выходящего из него Франа! Любоваться им, да и только.
Но когда приходит пора магу уходить, то Седрик и не протестует. Он знает, что долго Сан-Франу на своём месте отсутствовать нельзя, иначе заподозрят чего или вовсе из Поэны вышвырнут. Знает и всё равно грустит. Улыбается напоследок понимающе, машет рукой и кивает, мол, ты иди-иди, не задерживай никого, а я тут сам по себе. А глаза грустные-грустные, тоскливые почти, они поблёскивают догорающим закатом за очками и прикрываюся вмиг потяжелевшими от слёз веками. Фран рванёт на мгновение только к учёному, обнимет его так, что сердце перехватывает и клокочет где-то под кадыком, и отпустит почти тут же.
— Вы не грустите тут, дорогой Седрик, я при первой возможности приду к Вам! — скажет ласково, за очки заглядывая и по сосудам к душе пробираясь.
— Не буду, Сан-Фран, не буду. А Вы идите, Вас Поэна ждёт, — получит ответ обнадёживающий, но всё ещё грустный и не слишком честный. И Седрик будет смотреть на пропускающий гаранта внутрь портал, в этот же миг закрывающийся, махать рукой никому на прощание и вздыхать тяжело. И вот он снова один. С кем ему обсуждать все-все в этом мире устройства и готовить бесчисленные сэндвичи под ворчание, что это вот совсем не еда, которую следовало бы есть каждый день? С кроликами в загоне? С пчёлами в ульях? С облаками, так длинные эльфийские уши напоминающими?
Получается, что остаётся только сидеть с отвёрткой в руке перед каким-то прибором, только что собранным, и думать, думать, думать. Беспрерывно, безгранично и шершаво, как наждачкой по зубам. Но это только сначала. Потом мысли, может, перейдут в более приятное русло, и начнёт казаться, что в руках не деталь, которую нужно прикрутить вот здесь между этими органами этой громадной машины, а прохладная эльфийская ладонь с тончайшей кожей, почти прозрачной, такой, что вены можно пальцами пересчитывать и наблюдать, как кровь стремится обратно в стучащее сердце. Потом он пойдёт в сад, будет гладить свисающие с деревьев лианы и представлять, что это длинные-длинные белые волосы, убранные в высокий хвост и переливающиеся на свету яркого летнего солнца.
Но это всё понарошку, конечно же. В жизни он и не посмеет лишний раз до этого прекрасного эльфа дотронуться. Самое большее, на что способен робкий Седрик — случайно удариться плечом о плечо, пока они в панике бегают за водой, чтобы потушить внезапно загоревшуюся противопожарную систему. В шутку ткнуть в бок, заставляя Сан-Франа взвизгивать и хмуриться недолго на ухахатывающегося учёного. Пожать руку после удачного эксперимента, в ходе которого их жизнь ни разу не была на грани прекращения. И смотреть, наблюдать, делать ментальные заметки, любоваться, глазами улыбаться и гладить по белоснежной макушке. На большее он и не рассчитывает. Но как же хочется!
И всё-таки попробовать стоит. Раз уж впервые за столькие годы ему кто-то приглянулся, да так, что все органы внутри при одном только виде Сан-Франа сжимаются и вздрагивают, то нужно хоть что-то делать. Главное — не отрицать очевидное, Седрик это давно понял. Вот только как преподнести свои чувства и мысли не как грязный мешок, в котором что только не побывало, а так, чтобы нежность из всех щелей лилась и сердце замирало?
Мимо пролетела наикрасивейшая стрекоза, сияя своими огромными блестящими крыльями. Такие чудесатые насекомые учёному нравятся. Блестящие, изворотливые, на свой лад болтливые и безумно нежные. Как, в принципе, и Фран. Ах, как бы великолепно смотрелось что-то такое же дорогое, как крыло стрекозы, зацепившееся за ухо эльфа и там же повиснувшее, не желая слезать!
Ну конечно же. Точно, превосходно, идеально! Учёный вопил почти от счастья, что его влюблённый мозг сумел додуматься до истинно верного решения. Стал вспоминать все свои познания в ювелирном мастерстве, придумал, как создать из оставшихся болтов и железяк сварочный аппарат, надеялся на свои грубые руки и, насколько он понимал, более-менее подходящий для искусства подобного рода мозг, и принялся за работу. И стрекозы и дальше продолжат летать между водоёмами, никем не замеченные и не тронутые. А самый дорогой их невсамделишный трофей будет поблёскивать, лёжа ещё не совсем готовым на столе, и приманивать взгляды хитрых сорок и игривых солнечных лучей.
мире Междумирье, где только-только утихли праздничные вопли, а к уходу прошлого гаранта ещё никто не привык, тяжело. Чрезвычайно тяжело. Настолько, насколько это возможно. Какие там путешествия по мирам, сбор скинта в пустоте и карманном измерении новичка со смешным именем, игры в догонялки с тварями, бегающими за стенами города, когда за считанные минуты может разгореться настоящая война между гильдиями из-за невовремя выплаченного долга или убитой уточки? Оставалось только мечтать о таком и постепенно приноравливаться возиться с бумажками, каждый день обходить районы всех гильдий, чтобы проверить, не учудил ли кто забастовку или теракт средь бела дня, обучать новеньких магов всем секретам и тонкостям использования палочек и зелий. Ах, и ещё иногда засматриваться на вечно тёмное небо, гадая, в какой же всё-таки стороне от Поэны родной Тринадцать и не менее любимая Эрессия. Эрессия проходила в список любимых миров Сан-Франа сразу по всем пунктам.
Во-первых, там есть смена дня и ночи, по коим чрезмерно соскучился Фран. В этом городе, светящим жёлтыми глазами фонарей, никогда не было понятий «утро», «закат», «полдень» и «полчетвёртого». Всегда одно и то же небо, одно и то же отсутствие всякого природного света, если не добираться до края Междумирья, одно и то же безвременье, ведь время тут затесалось в земле и деревьях, в шкурах животных и камнях.
Во-вторых, в Эрессии было солнце. Тёплое и яркое, греющее и ослепляющее, оно посылало всем свои лучи днём, прощалось на закате (зимой раньше, чем летом, по крайней мере там, где живёт Седрик) и оповещало о своём очередном прибытии на рассвете. Его лучи красиво изгибались, проходя сквозь облака и стёкла в окнах, оставляли веснушки на торчащем носу и ушах и делали кожу темнее. Солнце целовало всех в щёки и лоб, отогревая после купания в речке и, хохоча, растапливало мороженое на палочке. Солнце было и по-своему любило.
В-третьих, там были такие развитые флора и фауна, что глаза разбегались, стоило только пройти через рамку портала. Бабочки, феи, разноцветные, как карандаши, деревья, сверкающая и поющая на своём водном языке речка, рыбки в речке, выпрыгивающие и подмигивающие прохожим, стоит только приглядеться, огромные-преогромные поля цветов, самых-самых расчудесных, пчёлы, деловито летящие во все стороны… Список можно продолжать бесконечно, и он всякий раз будет пополняться.
И, конечно же, самое главное обстоятельство. Седрик.
Неловкий и неуклюжий, хихикающий над глупыми шутками и не гладящий рубашки, создающий всё новые и новые приборы и обдумывающий, где можно найти клад, терпеливый и заботливый, скучающий и никак не скучный, сильный, очень-очень умный, стеснительный и вежливый настолько, что хочется его дёрнуть на себя и за щёки потискать, чтобы не был таким милым, красивый, как седая гора с лугами на ней, немного грустный и невероятно притягивающий. Уже родной. Если быть честным, то Сан-Фран в Эрессию приходил бы гораздо реже, если бы не Седрик, всё так же бегущий к нему навстречу и кидающийся на шею, болтая о новом изобретении или хорошем потомстве у кроликов. Яркий, ярче самого Эресского солнышка.
От одних только мыслей о нём уставшие и напряжённые плечи Франа мгновенно расслабляются, сердце сжимается и наполняется теплом, а на лице появляется такая широкая улыбка, что кажется, что мышцы так и останутся насовсем. В животе бабочки основали целое поселение и маленькими кострами согревали изнутри грудную клетку, слёзы от переживаний и любви щипали глаза и щёки, но тут же высыхали на горячей коже. Ах, как бы было хорошо прижиматься к широкой груди Седрика почаще и подольше, целовать его в шершавую от щетины челюсть и очки заботливо убирать, перед тем как наброситься, повалить на кушетку в углу и… Впрочем, пока об этом не стоит думать всерьёз. Но как же хочется!
Хочется-хочется, а дела не ждут. Ещё нужно проведать Ашру и спросить про новичка и Хулио. Девочка молодая, бойкая, кровь горячая и бурлящая. Дочь самого Шрама! И, конечно же, абсолютно такая же нетерпеливая, как и отец. То, что она рядом с ним ещё может держать себя в руках и не пускаться в пляс, застряв в своих мыслях — награда Сан-Франу за примерное поведение на посте гаранта, не иначе. Конечно, с ней легко и приятно вести дела, общаться на такие темы, что, не будь у эльфа привилегий, их бы повесили или ещё чего похуже, приятно было зайти в её комнатушку и пожаловаться на слишком жестокую жизнь криминального авторитета на затворке мультивселенной… Может, Ашра и поможет успокоить бурное сердце Франа советом или словом добрым.
Район контров — место красивое, вот только сами контрабандисты хитрющие и наглющие, Сан-Фран с самого начала это понял, ещё когда работал ныряльщиком. Приходили к нему некоторые из них с огромным застенным уловом и просили двойную оплату, а если Сан-Фран вежливо, как мог, уверял их, что они несколько обнаглели, начинали буйно отрицать свои грехи и в итоге, накричавшись, уходили с гордо поднятой головой вершителя Междумирья. Глупые и слишком шумные такие ребята! Зато сейчас, небось, плачут, что место Франа занял ещё более хитрый и наглый, чем контры, Чарли. Будут ещё перед гарантом ползать, вымаливая лишнюю крупинку скинта! И Сан-Фран, как самый благородный эльф из всех ныне живущих, отдаст им лишнюю копейку и уйдёт восвояси.
А вот и комнатушка Ашры.
— Ты пойми, Фран… — после чрезвычайно эмоционального рассказа того начала Ашра.
— Время помилуй!
— Ладно-ладно! О, господин великолепный гарант Сан-Фран! — стала паясничать девушка и тут же подняла руки в побеждённом жесте, хихикая, — Шучу я. Давай по полочкам разберём все ваши крутки-мутки. Во-первых, очень хорошо то, что ты свои чувства не прячешь по крайней мере от меня. Думаю, Седрик в скором времени со своей-то девственной стеснительностью тоже начнёт что-то подозревать. И это, если честно, даже хорошо — тебе меньше заботы.
— Лучше будет, если я сам расскажу, — твёрдо решил Сан-Фран, уже начиная задумываться, было ли это решение верным и как, собственно, рассказать.
— Правильно мыслишь! Во-вторых, не обрушивай на бедного Седрика всё и сразу. С ним, сам понимаешь, нужно помягче, поосторожней, но не настолько заковыристо, чтобы бедняжка так и не понял, что ты там ему в стишках читаешь, — продолжила Ашра, руками помогая себе в объяснениях, — Не ври, что не думал написать ему стих, по глазам вижу, что поэт в душе. И, наконец, в-третьих, признание своё сделай каким-нибудь красивым. Не сложным, простым, но красивым. Подари вместе со своими сладострастными словами чего-нибудь. Что там подходит Седрику? Не знаю, что-нибудь из интересующих его вещей или просто красивую вещичку. Уши у него не проколоты, значит, не серёжки, — стала загибать она пальцы, — он не человек, который носит что-то на шее, значит, не подвеска, что там есть ещё, браслет можно…
— Браслет… — Фран встрепенулся, выпрямил спину, и посмотрел куда-то на свои руки, расплываясь в широченной улыбке, — Браслет! Ашра, дорогая моя, ты гениальна! Цены тебе и твоему великолепному разуму нет! — он подпрыгнул от счастья, кости и сердце переполняющего, обнял Ашру покрепче, взъерошил её волосы, получил по затылку и убежал, так и не попрощавшись.
— Дурак влюблённый, — мягко ухмыльнулась девушка и закрыла дверь в комнату. Пусть сами разбираются и делают, что хотят. Их любовь — их заноза. Хотя тут скорее застрявший в волосах цветок.
А Сан-Фран бежал в «Бессмертную Искру», на ходу обдумывая, какой из кучи-кучи браслетов, так и лежащих в ящичке под сундуком, подойдёт наимилейшему Седрику.
Авантюриновый или аквамариновый? Слишком невесомые, Седрик — человек приземлённый в лучшем смысле.
Розовый кварц? Седрик, пусть и романтизирует каждое, что встречается на его жизненном пути, в романтике нисколько не смыслит. Наверное. В любом случае, не его эти розовые камушки!
Горный хрусталь? К сожалению, его нельзя назвать свободным аки ветер. Только одиноким.
Агат? Агат. Разноцветный, от оранжевого до зелёного, плотный и прочный, светящийся на солнце и непросвечивающий на запястье, сильный духом своим и в то же время податливый и по-своему тёплый. Самый-самый. Один-единственный браслет, который Фран взял на всякий случай. Случай, конечно, не всякий, а ого-го, какой, но тоже подойдёт!
— Чарли, здравствуй! Отойди на секундочку от стойки, Стэн, здравствуй, не нужно меня так называть, — бормотал он, отвечая и одновременно молча в ответ всем находящимся в магазине. Зашёл за стойку, нашёл среди бесчисленных ключей маленький-маленький с выцарапанной на ручке жемчужиной и вздохнул, пытаясь угомонить бешено стучащее сердце. Всего-то сундук с браслетами, кольцами, бусами, подвесками и другими побрякушками из драгоценных и полудрагоценных камней в обычном сундуке в уже не его магазине в самом криминальном городе мультивселенной. Всего-то. А за сотни, а может, и тысячи световых лет, через пустоту и вылетевший от перемещения скинт есть любимый. Тогда и сундук этот действительно с сокровищами.
Сан-Фран открыл сундук, поковырялся среди бесчисленных бусин и нашёл те самые, от которых веяло теплом и заботой, ведь предназначались они именно такому человеку. Браслет светился-переливался от тусклого света поэнских фонарей, стучал зубами-бусинами друг о друга и все твёрдые поверхности, холодом своим отогревал ладонь. Фран улыбался, глядя на него. Поклонился на прощание всем присутствующим и ушёл.
А затем — нервные поиски подходящих слов, чтобы написать на бирке, ещё более нервные поиски бирки, сумасшедшая беготня по городу и гордо стучащее от любви сердце, отдающее пульсом в кончики пальцев и ушей и оба конца позвоночника. И всё-всё время он ни разу не задался вопросом, зачем он это делает. Ответ был понятен и очевиден, и озвучивать его мы не будем. Мы будем каждые несколько секунд вместе с Сан-Франом посматривать на браслет — вдруг растворится? — перебирать самые красивые и нежные слова на всех-всех знакомых языках, забегать в каждый магазинчик каждого района и выбирать всё самое лучшее. Будем любить.
И Сан-Фран, наконец, тоже поймёт, что особо-то и нет разницы между небесно-голубой коробочкой и оливковой, между кожаной биркой и деревянной, — сделает её сам из листьев грозоцвета — между длинной-длинной речью и тремя заветными словами. Нужно только любить.
***
Быть гарантом в самом криминальном городе в самом криминальном***
Седрик нервничал. Ужасно нервничал, как и всегда перед любым важным событием. Пульс скакал на внеорбитных скоростях, руки постоянно дёргались и залезали в карман, проверяя, на месте ли всё, колени подгибались, а голова кружилась. Все предвестники скорого… Нет, нельзя внушать себе, что он провалится! В таком деле провалиться невозможно, учёный уверен. И подача-то не особо важна. Искренность будет звучать громче любых фанфар и салютов, глаза скажут чётче, чем едва двигающиеся губы, а руки, отдающие подарок, будут прочнее любой коробочки. Наверное. В любом случае, Сан-Фран уже здесь, только сказал, что ему нужно отойти на секунду. Он тоже был каким-то дёрганым и краснеющим — на бледной коже это ой, как видно. Видимо, в Поэне такие проблемы, что стыдно о них даже заговаривать. А Седрику стыдно, что помочь ничем не может. Как же всё-таки плохо быть не-мироходцем! Как всё-таки плохо быть по уши, обычные совсем, человеческие, влюблённым в самого невероятного мироходца, гаранта, волшебника, ныряльщика, учёного, эльфа… В Франа, в наимилейшего Франа. И быть способным только на подарки, и так малочисленные в вымирающей, но родной и прекрасной Эрессии. Сан-Фран вернулся в комнату, снова и снова извиняясь за отсутствие. Ах, зачем же, ведь одна только мысль, что он находится в этом мире, дарит невероятный покой! — Фран, не говорите глупостей, моя вообще-то очередь, — посмеялся Седрик, руку свою, грубую, широкую кладя на изящную и тонкую ладонь эльфа, — Лучше послушайте мои слова. — Давай уже на «ты», Седрик, — мягко прервал его Сан-Фран, обхватывая его тёплую ладонь покрепче, едва только пальцы не переплетая, — Потом и я глупость скажу, и ты будешь слушать. — Договорились, — на выдохе смог выдавить из себя учёный. Прокашлялся, отвёл стыдливо взгляд и тут же пронзил им, совершенно земным и тёплым — как камин в доме бабушки, как любимое блюдо, как хорошее пальто в зимний вечер — взгляд Сан-Франа, — Вы — то есть, ты, — поразительный ум, и я чрезмерно благодарен всему, что нас свело вместе. Но больше я благодарен тебе. И за твои невероятные познания там, где, казалось, знать больше и нечего, и за наши вечера, когда ты рассказывал мне о всех мирах, и за помощь с рассчётами, и… За всё. Спасибо тебе за тебя, — он полез в карман, — И я тебя… — Люблю, — продолжил Фран, заканчивая. Смотрел своими широко раскрытыми глазами на покрасневшее до невыносимости лицо Седрика, ушами длинными дёргал неспециально и тоже рукой залезал в карман, — Я тебя люблю. Серёжки со стекольными стрекозиными крыльями и агатовый браслет достали одновременно. Одновременно и молча надели это всё друг на друга: серёжки — на длинные эльфийские, как ветви плакучей ивы, уши, браслет — на крепкую и загорелую, как ветвь столетнего дуба, руку. Одновременно, молча и безумно спокойно снова посмотрели друг другу в глаза. Вдох-выдох. — Я люблю тебя, Сан-Фран, — смог договорить Седрик, чей страх и волнение вмиг улетучились, — И не надо тут соглядатайством заниматься. У тебя зрачки на всю радужку почти. И глаза чёрные твои, родные, уже слишком… — Я тоже тебя люблю, Седрик, — перебил снова его Фран, опять же беря его руку в свою. На этот раз пальцы переплетая, — Так забавно. Ты речь подготовил огромную, хотя это я тут болтун, а я хотел просто сказать, что люблю, хотя это ты мастер лаконичности. Неважно уже, кто и как сказал. — Неважно, — согласился учёный, плечами пожимая и подходя к эльфу ближе, губами своими почти его касаясь, — А что сейчас важно, как думаешь? — Ты, — не раздумывая, ответил он, — и я. Мы, — и подался вперёд, целуя, оплетая, обволакивая и обнимая, прижимая к себе и вжимая в себя. Любя. И Седрик целовал и любил в ответ, кончики длинных ушей наконец потрогав — как всегда хотел. Браслет тихонько позвякивал от ударов о золотые серёжки-крылышки. Зубы друг с другом сталкивались и цокали. Руки держали друг друга в равновесии. Пытались. Седрик и Фран всё же свалились в траву, а целоваться даже не перестали, лишь сильнее друг к другу прижались. Вросли в души и сердца друг друга, и вылезать оттуда совсем не хотели. И не нужно. Слова, кстати, иногда и нужны, по крайней мере эти три. В Эрессии заходило солнце. А любовь только разгоралась.
