Во время дождя

***

Что мне делать с тобой,

что нам делать теперь?

Ты войдешь в этот дом и

останешься в нем

Наутилус Помпилиус — "Во время дождя"

      Стайлз Стилински не выносит обилие звуков. По приходе домой со школы, где из-за шума попросту невозможно сосредоточиться на чём-то одном, он спешит закрыться в своей комнате. Громкие звуки его раздражают, начиная от поскрипывания двери, заканчивая громкими концертами. Тишину Стайлза составляют тихие шаги по ковру, постукивание клавиш клавиатуры, перелистывание страниц и шелест листьев апельсинового дерева за окном. В такой тишине, которую воссоздает сам для себя Стайлз, гораздо легче направлять мысли в нужное русло. По дому он старается ходить бесшумно, незаметно, даже не скрипя старой половицей, как призрак. Ноа порой кажется, будто его сына и вовсе нет дома.       В этом безмолвии легко уловим каждый посторонний звук. Сегодня, в ночь перед полнолунием, из нее выбиваются постукивание капель дождя об окно, грохот молнии где-то издали и присутствие Питера Хейла.       — Ну и что привело тебя сюда?       Стайлз сидит на кровати, почти не шевелится, пока Питер ходит кругами по комнате и отстукивает пальцами по стене какой-то ритм. В темноте комнаты его глаза сверкают ярко-голубым цветом. Этот мужчина — противоположность тишины. На место еле слышных шажков Стайлза по дому в тишину врываются властные и громкие шаги Питера. Он уничтожает ее своим присутствием, чтобы возыметь превосходство над ней в глазах Стайлза. В данный момент, считает Питер, не может быть ничего более значимого, чем он сам. Питер должен перетягивать внимание на себя, быть центром планеты всей, чего и добивается нескончаемыми хождениями по комнате туда-сюда. И у него это получается одним своим видом — непоколебимым выражением лица, мокрыми от дождя волосами и сверкающими глазами Питер пленяет внимание Стайлза. Тот, пусть и неосознанно, но не может оторвать от оборотня взгляд.       — Если меня что-то и «привело», как ты выражаешься, то только твой запах. Запах... — Питер показательно умолкает, оглядывая комнату. — уныния и одиночества. Его слышно за несколько миль. Твоя комната в тоску вводит. Ты всегда в такой темени сидишь?       — Знаешь, не все такие богатенькие, как ты, Питер, — хмыкает Стайлз. — Счета за свет и электричество такие, что хочется в лес уйти и там жить до скончания веков.       — Боюсь, тебе там не понравится, по своему опыту говорю.       Питер, наконец, утихомиривается, сев на стул напротив Стилински, и перестает нервировать последнего цоканьем дорогих ботинков. Некоторое время они молчат. Стайлз вслушивается в дождь, перетекающий в ливень. Питеру в свою очередь, кажется, глубоко плевать на непогоду за окном — он обводит взглядом подростка под лунным светом, как нечто, что принадлежит ему, его черты лица, выпирающие из-под майки ключицы, и, в особенности, шею. Питеру до безумия хочется коснуться ее руками, нежно, аккуратно проводить коготками по ней, вслушиваясь в дыхание Стайлза, который побоялся бы сделать лишний вдох. Чувствовать его трепешущее тело под собой. Он и знать не знает, чем его так привлекает этот мальчишка, у которого, наверняка, гормонов в организме сейчас больше, чем крови. Возможно, то влияние полнолуния. Да ему больше и не к кому прийти на этот раз — только к Стайлзу Стилински.       Питер вовсе не хочет Стайлза в том смысле слова, которое оно обычно принимает. Стайлза хочется как что-то свое, личное, к чему можно прикасаться, когда вздумается, рассматривать как нечто драгоценное, обнимать, чтобы расслабиться и медленно обмякнуть в чужих руках. Такое собственническое и эгоистичное желание обусловлено тем, что Питер не верит, что Стайлз добровольно бы захотел какого-то тактильного контакта с ним. Будто он мог бы сам прийти к Питеру и добровольно прижаться к его телу поближе, уткнувшись в шею. Звучит как бред. Безусловно, оборотень не станет ни к чему принуждать Стилински, это не в его стиле. Но в этот момент, когда юноша так близко, на расстоянии вытянутой руки, а не за горами полнолуние, тянет побыть эгоистом. Но Питер держит эти мысли в узде, потому что последнее, чего он хочет — навредить Стайлзу.       Полнолуние по-разному влияет на оборотней. Кто-то жаждет крови, кто-то дикого животного секса, другие — всë вместе, а кто-то, как Питер, — прикосновений. Когда старший Хейл впервые открыл это странное желание для себя, он почувствовал себя ущербным: в то время как других оборотней приходится держать на цепи, чтобы те не переубивали всех вокруг себя, Питер изнывает от невыносимого желания тактильного контакта. Ну не смешно ли? Такой статный альфа, как он, воет от желания чужого тела как школьник, который никогда не трогал женщину. Питер обычно покрывал эту потребность сексом, если удавалось найти кандидатуру, потому что никто никогда не хотел просто пролежать в обнимку до утра, поглаживая спину и волосы друг друга, безо всякого продолжения. Никто после секса не засыпал в объятиях Питера, доверившись его рукам. От него только отворачивались и отодвигались к другому краю кровати.       Большой Злой Волк хочет объятий. Позор и стыд для Питера. Но он ничего не мог с собой поделать.       — И все-таки я не понимаю, что у тебя за манера увиливать от ответа, — наконец заговаривает Стайлз.       — Я пришел, потому что захотел, — Питер делает акцент на последнем слове.       — Ну да, для тебя достаточно лишь твоего собственного желания. Вполне в твоем репертуаре.       Питер и Стайлз совсем разные. Стилински до тошноты искреннен и открыт, как на ладони. Он сначала говорит, а потом думает. Но, если со стаей Стайлз импульсивный и болтливый, то наедине с собой он так глубоко погружается в себя и свои мысли, что его порой сложно оттуда вытащить. Он будто выстраивает вокруг себя какой-то купол, который нужно разбить прежде, чем войти в его пространство. Именно таким Питер его застал в эту дождливую ночь: тихим, задумчивым и каким-то даже потерянным, словно он где-то не здесь, а далеко за тысячи световых тысячелетий. И эта картина вводит Питера в восхищение. Питер хочет сломать этот барьер между ними, подобраться так близко, как только Стайлз позволит, узнать его, шаг за шагом, миллиметр за миллиметром.       За едкими комментариями Питера скрывается больше, чем желание задеть подростка или агрессивно пофлиртовать, чтобы затем переспать. Но, знает Питер, о нем попросту и не может сложиться иного впечатления. И он сам в этом виновен.       — Стайлз, — Питер переходит на шепот. Его голос, резкий, но такой приятный, тут же возвращает подростка в реальность. — о чем ты думаешь?       — О чем я могу думать, когда передо мной с таким лицом сидит Питер Хейл?       — Если вопрос должен был быть риторическим, то я не... не понял, — Питер ломается.       — Ты многого не понимаешь и не видишь, — тон Стайлза остается таким непоколебимым, что Питеру даже как-то не по себе.       — Например?       — Например, что необязательно при мне строить из себя грозного и непреступного волка, — Стайлз поднимает уголки губ. — Ты ведь не такой. Я же вижу.       Питер, как и все эти пресловутые «отрицательные герои», выстраивает такой образ лишь чтобы защитить себя от боли. На примере своего племянника, Дерека Хейла, он прекрасно видит, что произойдёт, если быть настоящим. Сколько женщин и друзей предали Дерека? Сколько смертей он допустил и пережил? Питер возвел вокруг себя стены, которые в конечном счете и стали его тюрьмой. Он ломится в закрытые двери, хотя дверь на самом деле отворена, просто Питер боится ее открыть, и не хочет знать, что находится за ней. Он, наверное, и вовсе не знал, что она открыта, до сегодняшнего момента, когда Стайлз своим «ты ведь не такой» будто открыл ему глаза. Хотя Стилински не сказал ничего выдающегося. Но от этих слов, таких необходимых, Питер окончательно сломался.       — Ты так думаешь? — переспрашивает Питер, а дрожь в голосе предательски выдает все, что он чувствует. Нельзя этого показывать. Нельзя. Но сейчас Питеру кажется, что Стайлз его не осудит.       — Я это знаю.       Питер чувствует, что между ними с треском ломается этот барьер. Правда, он уже не знает, кем он выстроен — Стайлзом или им самим. Но это и неважно. Питер подходит к Стайлзу и крепко обнимает его, зарываясь руками поглубже в волосы, и чувствует его запах, чего-то такого, что он не может различить.

***