Eure Aufmerksamkeit ist mir nie genug.

                  Your naked sky demands the reason why we lie beneath the shade.

Лампа на некультяпистой пластиковой ножке с ширпотребным рисунком-имитацией под мрамор, казалось, вот-вот да и испустит свой последний вздох. Теплый свет порою так норовил спрятаться за юбкой абажура, что оставлял посетительницу в тихом назидательном мраке, который точно сговорился с наручными часами, даруя им свободу отбивать секунды громче положенного в моменты своего присутствия. Посетительницу. Хотя её впору назвать и хозяйкой; по крайней мере, она всегда держалась так, будто является хозяйкой не только положения в понятии его образного настроения, но и словно каждый её гость или случайный собеседник – разговаривает с ней, будучи одет в костюмы исключительно из её личного гардероба и стоя на полу именно её помещения. Стук в дверь. Крайне нетерпеливый. Лаковые лодочки неторопливо направились к источнику шума. В открывшемся проёме показалось лицо, натурально торжествующее в своём присутствии в таком, казалось бы, совершенно непримечательном месте. Но с весьма примечательной компанией. – А вы не изменяете себе в своём противоречии. Всегда требуете только лучшего, однако для встреч со мной стабильно выбираете такие места, в которых не то что находиться страшно – добираться до них из разу в раз подвиг. Гостья – а это была гостья – резала тишину не сколько приветствием, сколько одним лишь своим видом. И если во всей картине их встречи можно бесконечно подмечать противоречия, одна вещь оставалась всегда донельзя логичной и удивительно естественной. – Должен же кто-то держать вас в тонусе, – Панталоне устало вздыхает. Кажется, этот упрёк она слышит уже не в первый раз. – Вы прекрасно знаете, чем обусловлен такой выбор. Или вам убедительнее будет увидеть свое имя в заголовке утренней газеты один раз, вместо того, чтобы мне снова распинаться на этот счёт? – Я и так его увижу. Или вы во мне сомневаетесь? Дотторе всегда была крайне импозантной. Вызывающе импозантной. Манера выражаться – то острие скальпеля, коим игриво оглаживали, то тупые удары обушком. Как бы в насмешку. А голубые космы в полумраке гостиничного номера – точно мельтешащие яркие блики, что требовали внимания не меньше хозяйки. – Ни в коем случае, – по стенам помещения расползается чуть больше мягкого света с лампы над столешницей, где пальцы – испещренные мозолями и шрамами – уже во всю ворковали, натирая до блеску винные бокалы. А другие, блестящие уже глянцем лака, шелестели разворачиваемой газетой, давеча вложенной в ежедневник за спешкой. – У бедной Оливии Лофбергс, героини работников франкфуртского морга прошлой ночью, после вскрытия не оказалось нескольких кусков мышечной ткани. Как объясните? – Подобные операции я делаю, как правило, в разы изящнее... – Как это было с покойным мужем Розалины? Слова доктора запнулись где-то на подходе к озвучиванию. Если бы могли упасть – рухнули бы на неокрепшие коленки, какие нещадно ободрались бы о наждачку реплик Панталоне. Что же, если Дотторе не устает попрекать Лоне в выборке мест их свиданий, то и Регратор наверное имеет все полномочия напомнить своей "пренезабвенной подруге", чья именно светская дипломатия помогла доктору в публикации своего последнего научного изыскания. А точнее – наличии материала для его написания. – ...да и для биопсии, – доктор отмахивается от словесного укола, – что мне здоровое тело, когда буквально в прошлом месяце чуть ли не на пороге оставили рассадник метастазов. Впрочем, вы эту историю уже слышали. – Вы описывали в последнем письме. Мальчики, кажется, были в восторге от такого подарка? Глаза упали на отражение тёмной головы в стекле посуды. Там же отразилась улыбка, сопровождаемая язвенным хмыканьем. – Разумеется. И даже в большем, чем от вашего. – Но я не отправляла на ваш адрес ничего. – В этом вся трагедия. Вы совершаете преступления похуже моего. Эти слова произнеслись уже в разы вкрадчивее и тише, хотя отчасти лишь потому, что наглая гостья переместилась ближе к Панталоне. Поднос с белым полусухим водрузился на низкий стол – сплошь фанера, это становилось уже даже забавно – а сама Дотторе уселась в кресло напротив женщины, которая явно неоднозначно смотрела на полные бокалы. – Ведёте себя слишком нагло, вам так не кажется? – "Должен же кто-то держать вас в тонусе". Панталоне вскидывает бровь, оправляет ворот шифоновой блузки. Можно сказать, что жесты для неё типичные – уже затершиеся мозолями клише. Но на деле, при партнёрах, коллегах – да вообще любых людях – подобное не демонстрировалось. Своего рода расслабленность манер, точно офисный клерк приспускает галстук после рабочего дня – Панталоне же в присутствии Дотторе пусть и не могла расслабиться вербально, жесты её, выдающие неподдельные недовольство, раздражение или усталость, говорили об обратном. И в какой-то степени это честно могло очаровывать, если не льстить наблюдателю. Ну или всё вместе. – Вы принесли? Всё вместе – потому что Дотторе всегда мало. – Разумеется. Лодочки снова зашуршали по жёсткому ковролину. Щелчок чемодана. На гладкую поверхность гостиничного письменного бюро водружается извлеченный из багажа патефон. Чего только стоило организовать его перевозку. Чего только ни сделаешь ради неё. Или своих капризов все-таки? Если это не одно и то же. – "Молот"? Прямиком из Страны Советов? – было слышно, как говорящая в кресле улыбнулась. – Кажется, общение с нашим, как вы его называете, "конопатым щенком" идёт вам на пользу. Регратор тем временем настраивала технику: – А вы все не можете принять наше сотрудничество, я погляжу. – Разумеется, меня волнует, что какой-то мальчик бегает у вас в ногах, позариваясь на ресурсы, обещанные быть пущенными на благо моих дел. Дотторе всегда было мало. Мало, и поэтому часто она просила высылать авансы на исследования раньше обозначенного срока. Сначала в письмах своей неразборчивой росписью. Потом – после гневной ответной жалобы – руками ассистентов. Потом – ещё в нескольких письмах, растянутых на весьма эмоциональные переговоры с укорами в скряжничестве и транжирстве, легкомыслии и дотошности до мелочей. Мало, поэтому она предпочитала вести эти переговоры лично – не суть где и при ком. Вести взглядом по каждому участнику встречи или светского вечера, спотыкаясь о сверлящие глаза в тонкой оправе или ещё лучше – без неё. А в идеале – о нагие плечи, какими горделиво вели, приковывая ещё десятки взглядов и очень некстати отвлекая всех участников от деловых вопросов. Да так отвлекая, что наутро обязательно курьер доставлял комок-другой обильно пахнущего целлофана – именно так Дотторе называла букеты, даренные совершенно вне корпоративного этикета сотрудниками банка, каким Лоне и заведовала. Дотторе всегда было мало, поэтому она тоже высылала букеты – когда кто-то из двоих был в разъездах. Точнее, в разъездах они находились почти всегда – положение обязывает – потому и каждая пересадка меж рейсами согласовывалась заранее. Хотя бы на один вечер, полный колкости в каждой фразе, ощущением дорогущего парфюма острее, чем на самом деле – в духоте второсортных гостиничных спален или за жадностью и совершенной не-обыденностью этого запаха сейчас? – полный обещаний, которые совершенно не известно, сбудутся ли при следующей встрече, которые весили чуть ли не с тонну и давили плечи все периоды отсутствия в поле зрения друг друга, но которые и не стоили ничего. Ведь то лишь лёгкое увлечение, подумайте, ну разве можно серьёзно относиться к такого роду связям? Взаимный интерес, утоление скуки жизни, не более... Панталоне снова получала букеты. Без указания отправителей, без записок. И они стояли в хрустале дольше всех. – А вы? Принесли? – На стуле коробка. – Сколько там? – Все. А был период, когда букеты не приходили. Но зато приходили пластинки. Не было никаких слов, встреч старались избегать. Так иногда бывает, когда сходятся две слишком яркие явственности и не могут решить, кто из них дальше будет побеждать друг друга. Когда обе светят слишком сильно. Настолько, что одна прожигает другую. Но на столе доктора в рабочем помещении регулярно появлялись пластинки. Ассистенты молчали как на допросе – а допросом то назвать вполне справедливо – и природа странных посылок оставалась нераскрытой. Фактически. А так все прекрасно все понимали. – Шестнадцать штук, действительно. Читатель легко задастся вопросом: почему же именно пластинки? Винил во все времена принимался, точно белое золото, но в индустрии ценителей. Они себя не ставили на пьедесталы экспертов, но вкуса к хорошей музыке отнять невозможно. Но вот наслаждаться – не сколько самим продуктом искусства, сколько реакцией друг друга на результаты кропотливых изысканий – вполне. Шестнадцать пластинок, растянутые на два месяца молчания. И все ради того, чтобы сейчас наблюдать картину того, как детище под крылом науки и логики падает ниц, вывернув душу – совсем немножко, но чуткому взгляду банковского дипломата достаточно – и испытывает неподдельное удовольствие. Этот патефон того стоил. Шестнадцати виниловых пластинок, перевозок через нещадные сначала советские, а затем немецкие таможни, билетов с пересадкой в Райне. А, ну и конечно же. Двух пуль. Одно дело, когда те самые яркие явственности за невозможностью существовать бок о бок разлетаются по разным сторонам света. Когда одна мучается с китайскими и советскими партнёрами, нервно отирая пот и пытаясь понять, чья вежливость колет хуже; а другая – мается бесконечными расчётами и колет ничуть не словесно, а вполне физически свой новый объект исследования. "И кто из нас себе ещё завёл щенка," – впоследствии вздохнет Панталоне, наблюдая за тем, как маленькая фигура снимет с себя должность Шестого главы делегаций, разочарованно – наверняка! – сокрушаясь о том, что заведомо сколько опасный, столько и неизвестный эксперимент провалился, сопровождаемый крахом надежд потеряшки Куникудзуши. Другое – когда происходит все то же самое, но в нужде работать в одной кооперации. Самая дорогая цена за раннее партнёрство. И ставку на профессионализм, конечно же. Регратор не могла скрыть злорадства (разумеется, не в открытую), что, видимо, таки приметили лаборантские ассистенты. Мальчики отличались крайней чуткостью в отношении своего спонсора. Что, конечно же, объяснялось и корыстными целями: хочешь денег – умей улыбаться. Однако в данном случае проявилась именно личностная чуткость. И прорезавшийся голос. Пуля от Гаммы, как его называли в лаборатории, оставила вполне выразительную выемку в стенах рабочего кабинета Панталоне. Об адекватности набранного доктором персонала ходили самые ужасные слухи, но к чести самой Дотторе, до того момента ничего и близко подобного как и не происходило, так и не ожидалось. Что уж там до раздоров и молчаливых игр. За порчу имущества стоило как минимум сделать замечание. ...которое, однако, увенчалось уже второй пулей. Панталоне не была скрягой. Нельзя было назвать её и больно щедрым человеком. В ведении дел с ней лишь фигурировало правило: за неустойки взимается равноценно. Потому после визита главы банка под лаборантские полы Дотторе оставалось лишь собирать серпантин осколков многолетнего труда, запечатанного в уже бывших мензурках. И таки разговаривать. Хотелось бы сказать: "прямо как и сейчас", но настоящий разговор – уже на балконе номера в шарфах сигаретного дыма – ни в какое сравнение не идёт с той экспрессивной беседой, какую женщины вели в тот знаменательный день. На самом деле, Лоне каждый раз опасалась, что встреча произойдёт, венчаясь точкой очередного раздора. И не спасал от них, по правде, ни патефон, ни треклятый парфюм, ни посылки на известный адрес, ни письма, ни какие-либо договорённости. Дотторе всегда было мало, но при этом она оставалась неподкупной. "Честнее меня вы не найдете," – однажды выпалила без доли скромности эта женщина. И оказалась по-своему права. * * * Хлипкое окно закрылось, жалобно скрипнув. Раме всяко хотелось затащить в комнату побольше рассветного солнца – ведь жили эти стены, как правило, только в ночные часы для свиданий аналогичных целей. Но что толку от шумного окна, если духота так и оседает застоем, стекая по несчастным стенам? Нет, пусть уж поспит в тишине. Ей ведь не нужно успеть в аэропорт к семи, она более вольна в своих перемещениях. По сути, самим Райном сделала для Панталоне одолжение. За что получит и соответствующую благодарность. Хочется верить, что "Молот" (какое же ужасное название для музыкального аппарата, все-таки) прослужит не один год, услаждая уши помощников доктора. Бледные пальцы, украшенные каплями бордового глянца, кладут тонкий конверт на тумбу подле кровати, в которой все ещё крепко спит спутавшийся комок голубых косм. По ковролину скользят уставшие лодочки. Дверь тихо щелкает, запоминая уже наверняка, что Дотторе встретит это утро в тихом одиночестве.