На счёт пять открой глаза

      Дом спал. Чутко, неглубоко, забывшись лишь под конец тяжёлых суток, словно внимая любому фантомному шороху за стенами. Тревожная тишина, этакая недурственно заплетенная паутина, в которой запутались сокрытые в прикосновении ночной длани звук и время, висела повсюду, в каждом углу замерших в полуночной нереальности коридоров. И сам он, улавливая несуществующие шаги настолько же несуществующих чудищ, плыл в дремотном дурмане, привычно сохраняя бдительность в любой час, даже если за окном подавно сонливо ёжилась в мутной синеве луна.       Случайный блик сизого света скользнул по комнате, и сидевший на кровати Каз тягостно вздохнул, принявшись запоздало бояться. Бояться последние пять лет закрыть глаза и упустить то, что кто-то, кого ему не посчастливилось с позором сокрушить, ворвётся, скрутит его, чтобы следом нашпиговать ножами тех, через кого будет выгодно отомстить ему.       Каз знал: монстры — настоящие, обитающие в Кеттердаме, и выдуманные подсознанием — повсюду, но даже спустя двадцать лет он оставался самым страшным из всех них. Будь Инеж здесь, в одной постели с ним, она бы пригладила его волосы и мягко возразила, что страшны не столько чудища, сколько те, кто их таковыми смел нарекать, — у неё, по крайней мере, примеров перед глазами вставало столько, что пальцев на руках не хватило — но её здесь не было. Она бороздила по вздыбленным волнам одичавших морей, рыскала в поисках торговцев людьми и позволяла ему закипать в своей паранойе, когда вокруг да около бродили выдуманные больным рассудком химеры.       Шелестящее шевеление тяжёлых портьер почудилось чьими-то шагами, и Каз враз напрягся.       Никого. Только кружившие под потолком тени, зовущие и манящие сорваться. Как целиком объявшие комнату призраки, лишённые плоти — тварям она, впрочем, и не нужна.       Тени, искажаясь в надтреснуто смеющихся безликих уродцев, нависли над кроватью.       — Пап?       И тут же исчезли.       По натренированной привычке сознание вернулось рывком, как если бы слой плотной ткани сдёрнули с горящей лампы. Каз оглянулся. Почти молча, только лёгкий вздох отозвался на чей-то оклик.       — Маиль? — вяло удивился он, завидев около своей кровати пятилетнюю девчушку, и изумился сильнее: Каз всегда слышал шаги жены, как бы та ни стремилась застать его врасплох. Он увидел её один раз, упустив из виду, и с той секунды запомнил на всю жизнь, но дочерей он не слышал никогда. — Ты почему не спишь?       Чёрные волосы Маиль немного неаккуратно растрёпаны после попыток заснуть, взгляд блуждал по его лицу, а пальцы сжимали игрушечного бегемота. Она протянула свободную ручонку, ожидая, что её поднимут и уложат в постель, и под собственный деланно-многострадальный выдох Каз взял и уместил её рядом с собой.       — Я не хоцю, — наконец-то соизволила та ответить, всё ещё не выговаривая некоторые буквы. — Давай я тут останусь, пока мама не вернёця?       Каз бы запротестовал, но разум, отягощенный навязчивыми думами, заставил согласно кивнуть, а следом озадаченно воззриться в темень коридора.              — А Адель? — вопросил он, поправляя её взъерошенные волосы.       — А Адель ждёт, когда мама приплывёт, — с едва уловимыми нотками сочувствия просипела уже закутывающаяся в одеяльце Маиль.       Стиснув челюсть, Каз, на миг чудаковато обрадовавшийся, что из-за размышлений он чуть было не заснул одетым, неторопливо встал с постели. Стужа грядущего ноября встретила его, просочилась под рубашку, царапая кожу, и он поёжившись, приглянулся к атласу сапфира за окном, словно завидев в нём давнего недруга.       — Спи, — как можно мягче обратился он к Маиль. — Я сейчас приду.       Девчонка, прижав к себе плюшевую игрушку, лишь согласно угукнула ему.       Мрак окутанных в ночь коридоров встретил его подобно врагу, взявшему в плен вечно ускользающего от смерти Каза Бреккера. Выдуманные твари, смотревшие на него из острых углов дома, визгливо хохотали, улюлюкали, чтобы испариться следом, как только нога его ступила к порогу соседней комнаты, а взор упёрся в беззащитно-одиноко сжавшийся на маленькой детской кровати комочек.       Каз ступил внутрь осторожно. Адель, сколько он помнил, всегда была больше привязана к Инеж, и потому её первое после рождения и взросления их близняшек плавание та переживала с трудом. Решение пуститься на рискованную охоту, когда в Керчии оставались пятилетние дочки, — да ещё и с ним, которого удачной нянькой не назовёшь — можно было счесть за актом безответственности, если бы не ухудшившаяся ситуация с работорговлей. Торговцы людьми нисколько не страшились Призрака, а, кажется, наоборот, появление человека, готового воспрепятствовать им, лишь сильнее разожгло в них азарт, и если же раньше воровали подростков, чтобы сдать их в местные бордели или на служение богатым купцам, то теперь черёд пошёл и за детьми, которых могли продать страдающей бесплодием паре за хорошие деньги или, того хуже, выдать в медицинскую лабораторию для опытов. За годы блуждания по морям Инеж успела набрать команду в каждой стране, начиная с Фьерды и заканчивая Блуждающими Островами. Она могла выходить на охоту в компании трёх кораблей за раз, а могла заранее договориться с каждым из назначенных ею капитанов и решить, кто в какой день выплывет, чтобы ни один работорговец не прошмыгнул по Истиноморю безнаказанным.       — Адель? — тихо позвал её приблизившийся Каз, поначалу решив, что она, возможно, уже спала, пусть сон её и оставался беспокойным, но Адель в ответ медленно подняла на него потускневшие глаза и молчаливо посмотрела, различая в темени знакомые очертания.       — Мама уже третий день не дома, — выговорила она раздосадованно.       Каз же умолчал о том, что её могло не быть тут намного дольше, и в том Адель понять ему легко: он тоже неисправимо и страшно тосковал по ней.       Ему не весело, но мысленно он, посмотрев на дочку, усмехнулся тому, как любила играть природа, раз у девочек были совершенно одинаковые лица. Одни и те же волосы, те же глаза. Та же кожа: светлее, чем у Инеж, но темнее, чем у него. И, тем не менее, их с лёгкостью различали: если же Маиль напоминала лучик солнца, а родители Инеж то и дело говорили, что характером она похожа на свою мать в детстве, то Адель, напротив, была более замкнутой и напоминающей отца что взглядом, что мимикой.       — Идём, — тихо произнёс Каз, бережно взяв её на руки.       — Куда? — безучастно спросила Адель, схватившись маленькими ладонями за его плечо и уткнувшись в него же подбородком.       — Ко мне, — буднично ответил ей ковыляющий к выходу из комнаты Каз. — Маиль тоже там. Зачем тебе оставаться тут одной?       Адель что-то пробормотала, будто не решаясь поспорить, либо же и впрямь не желая оставаться одной. Крохотные и слабые, пальцы девочки вцепились в ткань его рубашки, стоило им погрузиться во тьму, а ему по обычаю услышать, как выныривали из своих укрытий чудища, тянувшиеся к нему когтистыми ручищами и норовившими утянуть в свои чертоги.       Иногда Каз думал, что было ошибкой семь лет назад соглашаться на детей. Сколько он помнил, Инеж, своевольно изменившая его сердце, являлась последним куском его утерянной человечности, но теперь, только родились их близняшки, эта человечность разделилась на три части. Каждую из них хотели отобрать, каждый кусок могли исподтишка утащить и разорвать в кровавую пыль. Инеж ведь однажды тоже украли, когда он ненароком посмотрел на неё во мгновение, в которое требовалось оставаться хладнокровным, а он едва выбил её из лап противника, пообещав, что её больше никогда у него не отберут.       Маиль уже сопела на его стороне постели, но, услышав грузные шаги поодаль, осоловело взглянула на него сквозь ночную рябь.       — Ты без меня усла, — обиженно насупилась Адель, как только её уложили на простыни.       — Ты сама хотела остаця, — парировала показавшая сестре язык Маиль.       — Ты меня даже не спросила.       — Девочки, — изнурённо выдал улёгшийся между ними Каз, — если будете спорить всю ночь, вы обе вернётесь к себе в комнату.       Те немало возмутились, но, синхронно зафырчав, заставили себя выдать недовольно-покорное «хоросо».       Выдох сорвался с сомкнутых уст Каза со свистом, но он, сменив гнев на милость, как можно благосклоннее улыбнулся шкодницам.       — Раз уж вы всё решили, то идите сюда, — прохрипел он, подзывая тех к себе, и девочки долго раздумывать не стали.       Адель тут же вскарабкалась ему под руку, улёгшуюся ей на плечо, и устроилась у шеи Каза, в то время как Маиль, видимо, посчитав подушку недостаточно удобной, зарылась лицом и руками ему в волосы.       И все монстры, настоящие и нет, исчезли, превратились в ничего. Показались такими эфемерными, что в сотворённой из безмолвия идиллии, в коей Каз доселе боялся войти в келья снов, он позволил себе притянуть ближе Адель, сжаться и сомкнуть веки. Беспрестанно цокающие часы почудились чем-то далёким, хоть мгновением ранее и они наводили смуту, будто время настойчиво приближало к неведомому неизбежному, но отныне Каз, засыпая, чувствовал, что тревоги рассеивались туманным шлейфом, и сам он больше не походил на корабль, плывущий во мгле без ориентиров и руля.       Однако длилось это не так уж и долго.       — Ты забрала мою игруску, — сквозь полудрёму раздался тихий, но достаточно укоризненный голос Адель.       За ним — слабый шлепок.       — Бонни мой, — обиженно запричитала в ответ Маиль, хлестнувшая обидчицу по ладони.       — Мой, — возразила уверенно её сестра. — Папа купил его, потому что я увидела первой.       Удар.       — Нет, я.       Удар.       — Я!       Удар.       Каз открыл глаза и вымученно взглянул на стену, пока дочки, ещё не поняв, что разбудили его, активно продолжали свой неотложный спор, который позже перетёк в драку.       Ещё одна его исполинская ошибка, которая ничему так и не научила: он постоянно забывал о тяге девочек драться с поводом и без, и тяга эта зародилась у них не в три и даже не в два года, а ещё в утробе матери, которая тогда только в шутку предполагала, что родит двоих детей, а не одного.

* * *

      Нет, Каз не был идеальным родителем. Хорошим — тоже. На слишком большую опасность он обрёк ещё не родившегося человека, только услышав от Инеж, что она ждала его ребёнка, и это не окупить ни скудными попытками быть таким же отцом, как и остальные мужчины, ни игрушками. Ему, впрочем, ничего не мешало плыть по течению, оставить всё так, как есть, лишь вооружить трость, будто с минуты на минуту кто-то да выпрыгнет из потаённого угла, но Каз всегда будет чувствовать, что что-то он делал не так, что в собственной семье он скорее тёмное пятно, чем защитник.       И он ненавидел это чувство. Ненавидел то, что смогла вселить в него Инеж, когда он позволил ей менять себя на свой лад.       Каз думал, что она совсем не изменила его, что он остался почти таким же, каким был всегда, лишь дал себе волю полюбить кого-то окромя денег, но он никогда ещё так не ошибался: Грязные Руки был сорван с него сорняком тогда, когда он того не замечал.       Теперь он стоял на вершине холма, неотрывно наблюдая за тем, как его дочки играли не то в прятки, не то в догонялки. Любого другого на его месте эта сцена непременно растрогала бы, но за Каза цепко хваталась незыблемая тревога и готовность пуститься в бег, чтобы дать жажде пролить чью-то кровь вырваться на свободу, одурманить собой его разум. Чтобы закрыть глаза на то, что девочкам не пристало видеть подобное, и жестоко убить ещё не явившегося наглеца, оставив неторопливо загнивающий труп на сырой земле.       Вдруг, в самый непредвиденный миг, чутьё повелело ему напрячься, но во мгновение ока напряжение то спало, уступив место знакомым спокойствию и теплу, и Каз обернулся через плечо.       — Ты вернулась, — проскрежетал он, завидев бесшумно шедшую к нему жену.       Инеж усмехнулась его реакции, и в глазах её, показавшихся яшмовыми от солнечного света, блеснул озорной, почти ребяческий, огонёк.       — Я, кажется, не говорила, что собираюсь уплывать на пару лет, — резонно отметила она, подойдя, чтобы любовно поцеловать его, ощутить родное и безопасное прикосновение и самой прикоснуться к нему.       Каз прижался губами к её лбу. Рука потянулась, дабы бережно обнять жену, но Инеж, ловко увернувшись, подошла и положила маленькие и нагретые солнцем ладони на его плечи. Сначала он не смотрел ей в глаза, потому что она безошибочно, лучше всех определяла, как если бы держала перед собой открытую книгу, когда его сердце скручивал тугой обруч страха, но Инеж и не требовался его взгляд, чтобы всё стало кристально-чистым и понятным. Сколь легко Каз распознавал её присутствие, внимая тишине и улавливая в ней её беззвучную ходьбу, точно так же и она различала мрак, заселяющий его душу.       — Каз, — невозмутимо позвала его Инеж. — Посмотри на меня. Я же знаю этот взгляд.       Каз нехотя послушал её, поднял взор, взглянул на жену. Он знал, что увидит: в глазах Инеж плескалось что-то живое и настоящее, чего никогда не было у него, которого Кеттердам много лет назад вышвырнул ожившим трупом на берега гавани, но где-то в неприметных углах, если приглядеться, затесалось отражение его страхов.       Инеж ведь тоже боялась. Она ведь не оставляла его одного бояться за то, чего, возможно, и не будет.       Она ведь не могла бросить его в одиночку топиться в этих страхах.       — Я доверяю тебе девочек больше, чем себе, — созналась Инеж, опрометью посмотрев на играющих и ещё не заметивших её приход близняшек.       Каз хмыкнул.       — У меня всё наоборот: мне казалось, что из нас двоих ты более ответственный родитель, — степенно подметил он, проследив за её спадающим к полю взглядом.       — Всё может быть, — без утайки протянула Инеж, — но ты из года в год защищал банду. Больше двадцати человек. Если что-то случится, я уверена, ты защитишь и девочек.       — Но банда — это другое, — покачал головой Каз. — Они все умеют драться. У них всех есть оружия. И когда-нибудь Маиль и Адель выберут себе либо пистолеты, либо кинжалы, чтобы выжить в городе, в котором каждый второй мечтает со мной поквитаться, но пока они совсем дети, которые не могут постоять за себя, у которых на уме лишь игры, я боюсь, что не справлюсь.       Но они могли остаться такими и в десять, и в четырнадцать, и в семнадцать, жить беззаботно, не торопясь повзрослеть, а Каз не хотел отбирать у дочек детство, которого он сам однажды лишился, слишком рано взяв в руки оружие. Одно ясно, будто начерчено кремнем на земле: счастливого и светлого будущего в Кеттердаме им не видать. Как минимум по его вине.       — Каз, — прервала она его раздумья, и он уловил, как поменялся настрой в её голосе. — Ты же и сам понимаешь, что мы должны были задуматься об опасности ещё задолго до того, как решились на детей, потому что теперь… сейчас я не могу сказать им залезть туда, откуда они появились.       — Я не это…       И запнулся.       «Я не это имел в виду».       А что, впрочем, он имел в виду, когда и сам время от времени корил себя за то, что позволил дочкам родиться в мире, где опасность могла следовать за ними по пятам в любом месте и в любую минуту? Что он мог иметь в виду, когда хоть и любил их с Инеж девочек, хоть и осознавал, как много они принесли своим появлением в его существование, но, будь у него возможность, он бы вернулся в прошлое и не позволил им появиться на свет, дабы не обрекать на жизнь под чьим-то дулом?       Каз мрачно взглянул себе под ноги.       — Однажды я и тебя чуть не потерял из-за своей… сомнительной репутации. Тогда, на Вельгелюке, — напомнил он, вспомнив, будто это произошло вчера, как невесть из чего воссозданная махина схватила Инеж и унесла прочь, а сутками позднее она, срывая голосовые связки, кричала ему в лицо, что в плену ей собирались раздробить ноги. Они никогда больше не обсуждали этот случай, но Каз на протяжении нескольких лет напоминал себе, что если бы Инеж не придумала, как отговорить Ван Эка от этой затеи, то она бы осталась полной калекой исключительно по его вине.       — Но не потерял, — почти беззаботно напомнила Инеж. — Я всё ещё здесь, спустя двадцать лет. С обеими ногами, и на мне — ни единого шрама, который напомнил бы о том дне. Ты не можешь гарантировать, что с девочками ничего не случится.       — Такое себе утешение, — буркнул Каз.       — Мои родители тоже не могли предположить, что в четырнадцать меня украдут, — как между делом заключила она, — как и твои не знали, что случится с тобой и Джорди. Точно так же и мы не можем знать, что ждёт наших дочек, но я верю в тебя, Каз. Верю, что ты сможешь их защитить, и верю больше в тебя, чем в себя. Так доверься себе и ты. А если что-то пойдёт не так…       Инеж взяла его за руку. Совсем как тогда, много лет назад, когда он только привыкал к человеческому касанию.       И сердце за рёбрами больно содрогнулось.       — …то помни, что я тоже никому не позволю причинить им вред. Как и тебе, — с небывалой уверенностью закончила Инеж.       Каз смотрел на неё периферией зрения, пока не повернулся, чтобы узреть своё отражение в её всё видящих и замечающих глазах. На нём кошмары высекли борозды шрамов, пролегли мрачными кругами под веками минуты, которые он боялся проморгать, а любовь и страх за семью стелились мрачными тенями на белеющую кожу. Но это не болезнь, которая досталась лишь ему, от которой нет нужного снадобья и по вине которой он примется почитать спёртое беспамятство, которое скроет ненавистную реалию за гранью иллюзорного мироздания. Это могло быть проклятие, это мог быть дурман, но как бы то ни называлось, а оно пролегло нитями между ним и Инеж, которая держалась и ради себя, и ради него.       Между ним и Инеж, которая верила в него. Которая отныне доверяла ему не только свою жизнь (хотя и то, Каз думал, слишком много для такого, как он).       — Идём, — весело отозвалась она, загородив собой солнце и умело разрушая то, что оставалось от его страхов. — Я не видела девочек уже целую неделю. Представляю, каково Адель было всё это время.       Обходя поросший зеленью склон, он следовал за ней нерасторопно, слыша в звоне малахольного ветра, как Инеж звала близняшек издалека, как те, отбросив игры, разом бросились к ней, и перед его глазами семья, расколовшаяся на неделю, вновь стала единым целым.       Почти.       Порой Каз был чуждым тому, как легко воспринимали бремя человеческого бытия его жена и дети. Может, пройдут годы, прежде чем оковы тревог соизволят упасть, как он снова протянет Инеж своё искалеченное сердце, прося менять его снова и снова, пока он не станет тем человеком, который сможет свободно вдохнуть воздух полной грудью. Может, он никогда таким не станет, проживёт до самого гроба с чувством, будто откуда-то из укрытия на них наставлял револьвер его обидчик.       Но в этот миг Каз, глядя на жену, беззаботную и так просто воспринимающую жизнь со всеми её невзгодами, высекал в сознании неоспоримым фактом: он не один.