Косарик на пятихатку

Разумовский-младший лениво, шаркая ногами, дополз до ванны и на несколько секунд уставился на свое отражение в зеркале как удивлённый котёнок. На пол лица на щеке вылезла ярко-красная, пятнящая фиолетовым, гематома. Больно. Аккуратно умылся, собрал волосы в привычный небрежный пучок, надел школьную одежду. Натянул не рванный джинсы, а брюки, футболку абсолютно однотонную и не сел краситься. Всё сегодня было как-то по-другому. Конечно, он ссорился с родителями и раньше, особенно с рыжим, которому невозможно угодить, но в этот раз всё на него давило, атмосфера в дома была настолько зловеще-гнетущей, что не хотелось ничего, ни умываться, ни краситься, ни ехать куда-то. Только курить и спать, избегая реальность. Было ощущение, словно что-то важное треснуло и изменилось навсегда.       Они с Олегом в тишине вышли из квартиры, в тишине ждали лифт, в тишине шли к машине.       – Что, ничего не скажешь? – спросил Валера.       – А что ты хочешь услышать? – отозвался Волков, пальцем стряхивая истлевший пепел с сигареты и кольцами пуская дым.       – Не знаю, – вздохнул парень, сам не понимая на что надеется. Но Олег на пару секунд засмотрелся в никуда, подумал, и приобнял сына одной рукой. Со стороны казалось, что этот жест не был наполнен какой-то теплотой, но это было так по-отцовски. Валере хватило этого, хватило больше, чем хватило бы каких либо слов поддержки. Волков и сам понимал как с Сергеем трудно, а потому не хотел, чтобы сын чувствовал себя брошенным всеми, не хотел отворачиваться от него и принимать сторону супруга. Возможно, с точки зрения воспитания это неправильно, ведь они "хороший и злой полицейский", но Серого не исправить, так что уж лучше так.       Чёрный тонированный мерс припарковался возле школы. Самой крутой гимназии, которую Разумовский только смог найти. Валера называл её элитной шарашкой.       Олег посмотрел в зеркало заднего вида.       – Во сколько за тобой заехать?       – А может я...       – Ты все еще виноват, – отрезал Волков, – даже не смотря на то, что я отношусь к тебе лояльнее, ты все ещё под арестом.       – Понял. Тогда жду тебя в три часа, – Валера вскинул руку в знак прощания и вышел из машины.

***

      Школа помогла отвлечься минут на семь, которые он с особо сложным лицом решал тест. Дальше тревожные мысли менялись во кругу, чтобы отвлечься от одной, он переключался на другую.       Уроки с лингвистическим классом у них почти никогда не пересекались, но он упорно приходил к ним каждую длинную перемену, чтобы увидеться со знакомым. Чтобы двадцать минут, отведенные на обед, потратить на пустую болтовню. Он не хотел есть сегодня.       – Кипелов, почему кислый? Че с лицом? – Артём по-дружески отвесил Валере подзатыльник и закинул руку на его плечо, пока тот невзначай осматривал класс. Он выглядел потерянным, не как обычно.       – Не вижу Дагбаева. Его нет сегодня? – он все так же продолжал искать парня глазами, практически игнорируя Артёма.       – Это он тебя так? – Артём указал на синяк на лице, – если планируешь напиздить ему снова, в туалет на третий сходи, он курить пошел, наверное.       Дагбаев зашел в кабинет через минуту. Валера даже дернуться не успел. Олзан постарался проигнорировать Разумовского, смотреть мимо, делать вид, что его нет. Но Валера уже видел. Он испугался. Всего на секунду. Он знал, зачем Валера пришел.       Они не общались прилюдно, никогда не выясняли отношения, не обнимались и игнорировали друг друга. Пока вокруг есть хоть кто-то.       Валера чувств его не понял. Почему бежит? За что стыдно, у них ведь только что все было хорошо. Обиделся?       – Отойдём? – тихо принёс Валера, оперевшись одной рукой о край парты Дагбаева, склонившись к нему близко, но не достаточно, чтобы кто-то подумал что-то не то, и кивнул в сторону двери.       – Я никуда с тобой не пойду, - спокойно ответил Дагбаев.       – Хочешь, чтобы я сказал при всех? - уточнил Валера. Что опять с Олзаном случилось, что за психи? Он что-то не хочет сегодня с этим разбираться.       – Сука ты, – прошептал Олзан.       Молча поднялись на третий этаж. У каждого по миллиону вопросов, и столько же додумок вместо ответа.        – Ничего сказать мне не хочешь? – спросил Разумовский, как только за ними закрылась дверь.       – Не хочу. Это всё? – Равнодушно отозвался Олзан и собрался уходить, как Валера схватил его за запястье.       – Да почему ты себя так ведёшь? – последний раз Дагбаев видел его таким почти пол года назад, когда они избивали друг друга. Он опешил от того, как резко с привычного спокойствия Валера перешёл на агрессию, – почему ты сначала сбегаешь из дома ко мне, держишь меня за руку когда тебе страшно, открываешь мне душу, рассказываешь о семье и травмах, целуешь меня в конце концов, а потом, ничего не объяснив, блокируешь и делаешь вид, что меня не существует? – всё громче и громе говорил Разумовский, крепче и крепче сжимая запястье Олзана.       – Я не прошу дать тебя какой-то конкретный ответ, кто мы друг для друга, любишь ли ты меня? Я стараюсь на тебя не давить, я спрашиваю самое простое: что, блять, там такого произошло, что ты себя так ведешь? Почему ты от меня бегаешь? Я тебя сейчас удивлю и испугаю: проблема не решится, если замолчать. Ты сейчас поступаешь так, как поступил бы если бы я для тебя ничего не значил, как в самом начале. Я тогда еще пытался разглядеть в тебе что-то светлое, через всю хрень, что ты делал и говорил. Старался тебя оправдать, посочувствовать. А ты просто решил от меня изолироваться. Или ты решил кинуть меня потому, что тебе от отца досталось? Так мне сука тоже досталось, хватит считать, кому хуже!       Валера все вывалил комом и стало слишком странно. Речь бессвязная, а аргументы глупые.       – Перестань, – прервал его сдавленный голос Дагбаева, и в этот момент Валера понял, как выглядит со стороны. Он практически вжал Олзана в угол и сорвался на нём, причём был так агрессивен, что, казалось, вот-вот ударит его. Неужели он так похож на отца?       – Прости, прости... – он сделал шаг назад и больше не позволял себе повышать голос. Он все таки не помириться хочет, а не наоборот, – я просто, просто старался сказать, что ты для меня так важен. Ты мне правда очень нравишься. Я боюсь тебя потерять. И ты я помогу тебя, но для этого ты должен сам понять, что тебе нужна моя помощь... И не давать кому-то за себя решать, – Разумовский с надеждой посмотрел в его глаза. Но он молчал. Молчал, казалось, целую вечность и никак не мог подобрать слов.       – Это тебя батя так? – наконец заговорил Косарик, аккуратно положив руку на щеку Валеры, еле прикасаясь большим пальцем к фиолетовой ране. Валере показалось, будто в этом жесте было столько нежности, на сколько тот сейчас способен. Это типо "я прощаю тебя?".       – Забей, фигня, – парировал Разумовский, наслаждаясь секундным прикосновением.       Очень часто Олзан удивлялся, как по-взрослому ведёт себя Валера. Принимает взрослые решения, по-взрослому решает проблемы, обладает эмоциональным интеллектом, которому позавидовал бы любой подросток, имеет самоконтроль, критическое мышление и удивительную логику. Ощущение, будто в свои шестнадцать уже всю жизнь вкурил. Сам Олзан совсем не такой. Он эмоциональный маленький недолюбленый мальчик. Он совершенно не готов к ответственности, вечно бегает от проблем, до сих пор по-детски обижается на родителей и страдает от нехватки внимания. Когда он стал узнавать Разумовского ближе, ему стало жгуче стыдно за то, как он ненавидел Валеру за то, что ему, как казалось, больше повезло в жизни, хотя он просто иначе на всё реагировал. И только сейчас он стал понимать, сколько, на самом деле, горечи Валера хранит на душе, а сам Дагбаев на его фоне, кажется, раздувает из мухи слона. От этого осознания хотелось упасть и бесконечно извиняться, но пока он не был готов к такому откровению.       Весь этот треп Валеры вообще его задел со всех сторон. Будто пуля прилетела и в сердце, и куда-то под печень, еще одна застряла в спине, как нож, и кажется последнюю он сейчас сам выпустит себе в висок. Надо решить и простить. Или подумать. А время тянется, но его совсем нет.       Валера аккуратно положил руки на него лицо, заправил прядь чёрных волос за ухо и нежно-нежно поцеловал Олзана несколько раз, глядя в его глаза между каждым поцелуем. Самому так стыдно, ему так жаль, что он все это сказал.       – Ты мне не друг и не парень, – неожиданно сломал тишину Дагбаев, – но и опустить я тебя не могу, – он аккуратно упёрся рукой в грудь Разумовского, чтобы отойти от стены, а тот, не сопротивляясь, сделал шаг назад. Олазн молча вышел из туалета, опустив голову и скрыв волосами улыбку на лице. Какой кошмар.

***

      Валере натурально казалось, что он сходит с ума. На душе легко, в голове пусто, мозги - вода. Наверное, все навалилось слишком быстро и резко, потому он еще не осознал в какой жопе находится.       Гематома на щеке почти исчезла через месяц. Он перекрывал ее тоналкой, которая то ложилась плохо, то смазывалась к середине дня. На синяк перестали обращать внимание только через пару недель и пару огрызаний за лишние вопросы.       Сережа смотрит на него сверху-вниз с каким-то нечитаемым выражением лица. Может, это значит, что он жалеет обо всем. Может, что он доволен. Может, ему просто без разницы. Это самый маловероятный расклад. У Сергея свое мнение относительно всего. Он единственный знал, как воспитывать детей, как их наказывать, куда идти и что делать. Ему не может быть просто наплевать.       Валера иногда задумывался, что, наверное, ему стыдно. И признать он этого не может.       Валера боится и думает, насколько вообще возможно не любить своего родителя. Он размышляет об этом ночью или пока зубрит теорию для самостоятельной, пока пытается уснуть и ворочается, пока играет с Марго, у которой лицо и повадки отцовские, пока курит один на балконе, пока идет домой, а наушники разрядились. Он думает, что, скорее всего, все хорошо. В его возрасте это нормально, в его семье это неизбежно.       Сережа ничего хорошо не сделал. Его ненавидят все, за его голову отдадут все деньги мира. Почему тогда Валера должен терпеть? Ему кажется, что он понимает Алтана сейчас гораздо больше, чем всю свою семью. Олзан ему не объяснил конкретно, что именно произошло, но что бы там ни было, Рзаумовскому-старшему утруждаться особо не нужно, чтобы кому-то насолить; Валера бы тоже не разрешил никому из близких общаться и тем более встречаться с сыном Разумовского. И ему с этим клеймом мучаться всю жизнь.       Он мельком замечает Олзана на переменах. Тот устало ходит, иногда крутит на пальце волосы и снова общается с одноклассниками. Кажется, Валера только недавно слушал, что они придурки, каких днем с огнем не сыщешь. Оказалось, Дагбаев просто выбрал вернуть все на свои места, встать и упереться рогами. Они постоянно пересекаются взглядами в столовой и в раздевалке, по очереди ходят в туалет, чтобы покурить, одновременно выходят на улицу после уроков.       Олзана слишком много в его жизни. Они даже не одноклассники, но Валера все равно устает его постоянно видеть. Они даже не встречались, но что-то не позволяет им пересекаться взглядами больше, чем на пару секунд.       Олзану плохо и это видно. Он ходит бледный как смерть, худой и с синяками под глазами. У него в голове что-то беспокойное творится, настолько, что он в какой-то момент перестает следить за своим внешним видом. Он собирает волосы в пучок на голове, ходит в мятом пару раз в неделю и растеряно путается по коридорам. По правде, хотелось залезть ему в голову, порыться там, упорядочить мысли и понять его логику.       Дагбаев ее сам понять не может. Вообще, у него в начале года был план, который ему порушил Разумовский. И вот сейчас время к нему вернуться. Он просто будет готовится к экзаменам, учить материал и язык, фотографировать, гулять со своими знакомыми. Да, они его все еще раздражали.       Но с другой стороны, Олзана почти все в этой жизни в той или иной степени бесило. Но Разумовский, непонятно от чего, был раздражением, которое хочется испытывать снова и снова, и выглядит это как избитое книжное клише "ты для меня как наркотик".       Может, это его способ проявления любви к миру. Он жил с этим всегда.       Двигаясь на желании отвлечься и забыться, он начал учиться почти идеально. Первый пробник хорошо сдал, не хватило пары баллов до пятерки. Математику научился решать, обществознание запомнил, по русскому идеально писал сочинения, а английский почти наизусть выучил. Все стало хорошо. Успех его замотивировал, Дракон его похвалил и смешно растрепал его волосы, Алтан сказал, что ему достижения сына не так важны, как его здоровье, подчеркнул его моральную составляющую, ведь видел, что что-то не в порядке.       Кажется, Алтан что-то внутри себя тоже переосознал, на чем-то сдвинулся. Он все еще иногда злился на сына за его поступки, но уже в открытую не орал. Он один раз обсуждал это с Вадимом, пытался понять его позицию. Вадиму, кажется, плевать абсолютно.       В какой-то момент Валера перестает замечать состояние парня. То ли Олзан пришел в себя, то ли Разумовский перестал рефлекторно следить за ним постоянно. По Олзану не понять, все ли хорошо. Может, это его мечта жизни была - стать зомбаком. Может, он тащится от такого состояния. Валера знает, что нет. Олзан пытается склеить себя обратно, но делает это быстро и все разваливается. Потому через пару дней становится понятно, что все плохо. У Дагбаева правда все на лице написано.       Валере кажется, что он слишком много знает и слишком много думает.       Олзан удаляет его из канала и блокирует в соцсетях.       Пока все хорошо, они научились меньше бегать друг от друга по школе. Прошел месяц или два. Никто ничего не узнал. Для окружающих картина никак не поменялась. Они до этого не общались, и сейчас не общаются, только нервно ходят и непроизвольно морщатся; иногда грустят отдельно друг от друга.       С семейными посиделками уже давно проблем не было. После общей поездки на дачу было решено никогда не собираться семьями. Волков с Драконом могут и вдвоем побухать. Сережа и Алтан вообще не должны пересекаться - просто мера безопасности.       Тяжелее всего будет сказать Шуре. Они так и не виделись с ситуации в ментовке. У него, наверняка, очень много вопросов, но пока трубка молчит.       Саша обязательно поймет, но до этого закатит глаза и скажет, что они просто подростки тупые, просрали свою любовь. Валера обязан с ним встретиться. По факту, Мальвина был единственным человеком, который был погружен в их взаимоотношения. А еще он обязан рассказать, почему у него бывшая девушка мент.       Шуре можно доверять - от него идет бесконечное одобрение и распущенность. Он никогда не ругается, только смеется и подкалывает потом до конца жизни.       Им определенно надо поговорить.