Он - чужой, он - плохой

С каждой секундой музыка кажется всё громче, а виски пульсируют, будто по ним бьют молотом, распыляющим искры в глазах, как от удара по металлу. Приглушённый синий свет туалета раздражает взгляд сильнее, чем огни блядского танцпола с не менее блядской музыкой, но это единственное место, где можно уединиться… — Ах, глубже!.. Или почти уединиться. Чего ещё ожидать от туалета «Drunken eye», известного всем как «Око» и прославившегося в не самых приятных кругах не самыми приятными вещами. Когда отсюда последний раз увозили передознувшегося нарика? Кажется, на прошлой неделе. А какой сегодня день?.. Суббота, наверное, или вторник. А число… — Нашёл! Дверь в помещении распахивается с громким ударом о стену, по плитке растекается новая трещина, до безумия похожая на трещину где-то в глубине грудной клетки. Хочется забраться к себе под кожу, ведь это кажется единственным способом спрятаться хоть как-то, хоть где-то в этом грязном месте. В этом грязном мире. Хочется вырвать свои вены, обмотать вокруг шеи и тянутьтянутьтянуть, настолько сильно, чтоб она с мерзким хрустом сломилась, а голова отлетела в сторону метров на восемь, оставляя за собой бордовый след, который позже слижут обдолбанные двадцатилетние пьяницы, приняв за пролитую «Кровавую Мэри». — Нет-нет-нет, съебись… — Зоро делает несколько шагов назад и путается в собственных ногах, падая на пол и никак не реагируя на это. Пытается отползти, но спиной натыкается на стену и осознание, что теперь он по-настоящему в ловушке.

***

— Не опоздаешь? — Усопп заливает кипяток в две чашки, одна с растворимым кофе, а во второй фруктовый чай. Переставляет их на стол, за которым завтракает Зоро, и садится рядом. — Мне к девяти, — отмахивается тот, незаинтересованно ковыряясь в тарелке с омлетом. Из кусочков помидоров он складывает какую-то забавную рожицу, а затем смахивает её вилкой. Кто вообще добавляет помидоры в омлет? Это кажется чем-то странным, но после знакомства с Усоппом многие странности стали нормой. Обыденностью. Нет, Усопп вовсе не фрик или как там называют сейчас странных людей, наоборот, это Зоро чувствует себя фриком рядом с ним. Чувствовал с самого начала, ещё несколько месяцев назад, когда их отношения только-только начались, а, если говорить откровенно, то с момента знакомства. С момента поступления в университет три года назад. Возможно, из-за этого он и решил бросить учёбу на втором курсе. Окружающие казались ему такими… Хорошими. Такими правильными. Такими не такими как он. А ведь сестра почти уверяла его, что с поступлением всё наладится, что он найдёт себе хороших друзей и ему станет легче, лучше, чем было в старшей школе. Так и случилось. Новые знакомства, новый город, новая жизнь. Но это казалось неправильным. Чужим. Удивительно, что он вообще смог закончить первый курс и даже с хорошим средним баллом. Может, и не так удивительно, учитывая, что его одногруппник с длинным носом и чёрными кудряшками почти с самого начала решил, что его прямой обязанностью является помощь с учёбой незаинтересованному в специальности Зоро. Они много времени проводили вместе, много учебников перезубрили, много тем выучили, но есть ли в этом смысл, когда Зоро не видит своего будущего? Жизнь не задалась с детства, когда мать убили, едва ли Зоро исполнилось четыре года, а отец покончил с собой спустя месяц, не в силах справиться с гибелью жены. Маленький Зоро ещё несколько дней жил в одной квартире с висящим в ванной трупом, пока кто-то из соседей не вызвал служащих, жалуясь на мерзкий запах. Его забрали в детский дом, а оттуда, спустя три года, в приёмную любящую семью. Вот только любящая семья не смогла полностью сгладить травмы ребёнка, а начальная школа небольшого городка, где каждый второй тыкал пальцами в «приёмыша» и распускал невесть какие слухи, сделала Зоро грубым и озлобленным. Да, со временем он смог притупить в себе эти чувства, но притупить не равно изменить или убрать полностью. — Эй, Зоро! Он поднимает голову, отрывая взгляд от полупустой тарелки, и непонимающе смотрит на Усоппа. — Задумался о чём-то? — А… Нет, — забавно, до каких размышлений может довести обычный омлет с помидорами. — Мне пора идти, пары скоро начнутся. Ты сегодня до шести? — Коллега позвал на день рождения, так что буду поздно. — Хорошо, ключи только не забудь, — Усопп наспех закидывает в карман телефон с наушниками и, быстро чмокнув Зоро в щеку, уходит, оставляя его в полном одиночестве с недоеденным омлетом и витающими в воздухе гадкими мыслями. Одна из этих мыслей особенно неприятная. Мерзкая. Стыдливая. И Зоро искренне испытывает вину, искренне стыдится, что ему приходится врать своему парню, ведь никакого дня рождения у коллеги нет. Но правду ни слышать, ни говорить не хочется, это чревато ссорами, криками или расставанием. И расставание кажется единственным правильным решением, но Зоро не может. Он не может слишком многого в жизни, начиная от банального «не врать своему парню» и заканчивая «не трахаться с малознакомым мужчиной, пока твой парень в гостях у родителей». Омлет вместе с тарелкой летит в раковину, за что вечером Зоро опять будет выслушивать негодование по поводу того, что остатки еды нужно выбрасывать в мусорку, это же не сложно, но ему плевать. Плевать, как минимум потому что он не собирается возвращаться этим вечером домой, а как максимум потому что осознаёт, что Усопп вызывает в нём всё меньше и меньше нежных чувств. Зоро не ощущает его как своего парня, скорее как сожителя, может быть, как друга. Но точно не романтического партнёра. Это грустно. Это должно быть грустно. Ведь чувства были, какие-никакие, но они были, да и рушить идиллию не хочется. И не важно, что эта самая идиллия трещит по швам, покрываясь всё новыми и новыми дырами, которые Усопп так старательно пытается покрыть заплатками, и не важно, что они похожи на дыру в сердце, что с годами становилась всё больше и больше, и которую ещё никому не удавалось заштопать. Почти никому.

***

Зоро никогда не верил в Бога, ему это казалось чушью — верить, что все люди, все животные, природа, всё, что ты видишь рядом, созданы одним существом, которое сейчас находится где-то на небесах и наблюдает за каждым своим «ребёнком», принимает участие в их судьбах, посылает неизлечимые болезни и создаёт войны, где его творения гибнут друг за другом десятками тысяч, пока другие творения плачут и молят этого самого Господа о спасении и помиловании для себя и своих близких. Но Господь своенравен и не будет никого щадить. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, верно? И люди, сами того не подозревая, спасаются, а после благодарят Бога, что он помог. Вот только Бог даже не слышит их мольб, лишь принимает дарования и восхваления, впитывает людские силы, становясь всё могущественнее в их глазах, когда на деле — это не больше, чем плод воображения больных фанатиков, которым проще скинуть всю ответственность на небесную сущность и верить, что она их спасёт. Спасёт от себя. Сейчас же, чувствуя, как длинные тонкие пальцы одной руки обвиваются вокруг шеи, пока вторая рука лезет под футболку, хочется уверовать и в божественное спасение, и в кару небесную. Это кажется единственным выходом, но спасение утопающих — дело рук самих утопающих, верно? Вот только у утопающего нет сил даже держать глаза открытыми, о спасении и речи быть не может. Грубые и резкие движения не помогают оставаться в ясном сознании, более того, Зоро даже не чувствует боли от вошедшего в него насухую члена, не чувствует, как его трахают на холодном полу туалета «Ока», как пальцы на его горле сжимаются сильнее, перекрывая доступ к кислороду, а после расслабляются, играя в одному Богу известную игру. Не чувствует, как чужие зубы обхватывают его нижнюю губу и оттягивают, прокусывая до крови. Сознание всё это понимает, а Зоро — нет.

***

— Уверен, что сам сможешь добраться? — Ло по-приятельски хлопает Зоро по плечу, оглядываясь на шумную толпу за ними. Время близится к четырем утра, некоторые из приглашённых уже разъехались по домам, некоторые ушли на второй и третий этажи спать в отведённых гостевых комнатах, а остальные решили, что такая вечеринка с кучей бесплатного алкоголя в арендованном коттедже с бассейном бывает не каждый день, поэтому веселиться нужно до победного. — Забей, я не настолько пьян, — Зоро улыбается и допивает оставшийся на дне бокала коктейль. Будь его воля — он бы с удовольствием остался и допробовал весь алкоголь, что ещё не был на его дегустации, вот только Усопп очень сильно не любит, когда Зоро пьёт, а Зоро не любит расстраивать Усоппа. — Увидимся. И кстати, вечеринка охеренная. Лишь оказавшись на улице Зоро понимает, что вышел на задний дворик. Это не плохо, коттедж можно легко обойти, да и через пьяную толпу пробиваться не пришлось, вот только для этого нужно идти, а последние силы были потрачены на веселье — много старых знакомых и ещё больше новых людей, которые только рады поболтать за парой бокалов, громкая музыка, яркие огни, кто-то блюет в фикус, пока не видит владелец дома, кто-то снимает это на видео, кто-то зажимается в углу, а кто-то задумчиво курит на террасе. — Потерялся? Хрипловатый голос доносится откуда-то из-за спины, от чего Зоро испуганно дёргается, оборачиваясь и сталкиваясь с высоким блондинистым мужчиной в красных очках и с потемнением в глазах от резкого движения. Он, наверное, и упал, если бы не чужая рука, так осторожно подхватившая его под локоть. — Напугал? Извини, — тихий бархатный смех от которого лёгкие скручивает, а по телу пробегает разряд как от удара молнией. Боже. Мужчина выглядит таким… Красивым. Невероятным. Божественным. Он ведёт Зоро до садовых кресел, стоящих где-то в глубине сада, скрытых от остального мира ветвями густой ивы, и помогает ему сесть, кончиками пальцев мимолётно задевая ладонь парня, вызывая новый разряд тока по телу. Кажется, Зоро и правда перепил, ведь то, что он сейчас чувствует, что-то странное и неведомое. Дофламинго, как позже представился мужчина, является дядей Ло и именно ему принадлежит коттедж, который он так любезно предоставил племяшке с условием, что сможет присутствовать на вечеринке лично, чтоб проконтролировать целостность дома и гостей. Ло же согласился, ведь взаимоотношения, как сказал Дофламинго, у них хорошие. Манера речи завораживала, негромкий голос вызывал приятные мурашки по шее, а приятная и, на удивление, располагающая к себе внешность только добавляла доверия к незнакомому мужчине. И всё это глушило и душило гадкий осадок где-то внутри, пытающийся подать сигнал, что что-то не так. Это от алкоголя. Это от усталости. — Будешь? — щелчок зажигалки. Дофламинго затягивается, выдыхает дым тонкой струйкой и слегка качает зажатой меж пальцами сигарой в сторону Зоро. — Не курю. — А это и не сигарета. Зоро хмурится, медленно приходя к осознанию что ему сейчас предлагают. Не первый раз за ночь и не первый раз за жизнь. Вот только подобные предложения всегда исходили от сомнительных людей в сомнительных компаниях, даже сегодня, но никак не от статного мужчины в расстёгнутой на три верхние пуговицы белой рубашке, тёмно-багровых джинсах, явно дорогой цепочкой на шее и не менее дорогих кольцах на длинных аккуратных пальцах, чарующего своими спокойствием и харизмой. — Я… Нет. Молчаливый кивок и новая затяжка. Дофламинго не настаивает, не поёт баллады как это здорово и классно, как тебя таращит всеми цветами радуги, как это не вызывает зависимости и от одного раза ничего не будет, а в жизни попробовать нужно всё. И такая банальная мелочь располагает к нему ещё больше. — Кажется, ты куда-то собирался, — подмечает мужчина и Зоро с ужасом осознаёт, что он правда собирался. Собирался домой к любимому парню выслушивать любимые нотации о том, как вредно столько пить, а потом ложиться в одну кровать с ним и просыпаться от жуткой головной боли, со стаканом воды на столике и пластиной обезболивающих рядом, заботливо оставленных Усоппом, едва ли сознание Зоро провалилось в сон. — Кажется… — Зоро проходится ладонями по своим карманам и достает телефон. Четыре двадцать семь, на экране уведомлений сразу же высвечиваются сообщения шестичасовой давности с пожеланиями доброй ночи и, скорей всего, милого стикера с котятами. Точно. От всей суеты из головы абсолютно вылетело то, что сегодня его дома никто не ждёт, как и завтра, и послезавтра, и ещё несколько дней. Усопп написал заявление в университете, которое ему одобрили без лишних вопросов, ведь успеваемость парня была лучшей на их потоке, и уехал к семье, с которой не виделся более трёх месяцев, в соседний город, чтобы в уютной обстановке отпраздновать годовщину свадьбы родителей. — Нет, уже никуда, — Зоро прячет телефон обратно в карман, чувствуя, как вот-вот отключится. Спать хотелось невыносимо сильно, настолько, что даже моргать было сложно. — Болит? — несколько секунд тишины прерываются вопросом. — Что? — Голова. — Немного. — Тебе бы поспать, — Дофламинго хмыкает. — В коттедж возвращаться не хочешь? До этой ночи Зоро не знал, что люди умеют читать мысли, ведь никак иначе он объяснить не мог то, с какой лёгкостью его считывают. Или от алкоголя у него на лице видны все мысли и желания? Такого он тоже раньше не замечал. — И домой тоже. Это был не вопрос, но Зоро всё равно кивает. Без Усоппа квартира кажется пустой, некомфортной, а то и вовсе отталкивающей. Без Усоппа тяжело засыпать и тяжело просыпаться. Без Усоппа тяжело заставить себя поесть что-то с утра. Многое без него кажется невыполнимым. Может, это просто из-за того, что Зоро привык к их совместному проживанию с первого курса, когда в общежитии не осталось свободных мест и славный одногруппник предложил вместе снимать квартиру, а может из-за того, что Зоро плевать на себя. — Ко мне? Не подумай, я просто не хочу тебя бросать здесь одного. Квартира большая, найдётся отдельная комната. Звучит неправильно. Слишком неправильно, чтоб соглашаться. И слишком заманчиво, чтоб отказываться. Но Зоро устал, устал настолько, что последнее, о чём хочется думать, так это о каких-то принципах и морали, о чувстве вины, которую он будет испытывать за враньё собственному парню, о чувстве стыда, который он будет испытывать перед Ло утром понедельника за то, что провёл ночь в доме его дяди, о странном осадке, что всё ещё шипит в нутре. Думать просто не хочется. И Зоро не думает.

***

Мир не плывёт. Он извивается как стая обезумевших крыс, сросшихся друг с другом в попытке согреться о тёплую тушку рядом в тяжёлое холодное время, и теперь пытающихся выбраться из ловушки, куда сами себя и загнали от безысходности, но кончики их уродливых хвостов намертво слиплись и единственное, что можно сделать, — отгрызть собственный хвост. Только тогда крыса получит спасение, без хвоста, но с живым телом. У Зоро хвоста нет и никогда не было, от чего задача становится сложнее, ведь отгрызть, чтоб спастись, нечего, а остаться живым телом хочется. Разве что голову, но до собственной шеи он физически не в силах дотянуться, а вот до шеи Дофламинго…

***

С той ночи прошёл где-то месяц и всё, что происходило, кажется нереальным, бьющим в голову всеми цветами радуги и добирающимся напрямую до самого сердца. Кажется настоящим безумием, охватывающим каждую клеточку восставшего из пепла, словно феникс, тела. Безумием, потому что только с Дофламинго Зоро почувствовал что по-настоящему испытывает чувства, по-настоящему радуется, по-настоящему любит, не существует, а по-настоящему живёт. И эта жизнь ему нравилась. Ему нравилось всё, что он испытывает, нравилось всё, через что он проходит, нравился Дофламинго. В ту ночь, или уже утро, Зоро так и не смог уснуть, как бы тело не пыталось убедить его в обратном. И как бы разум не пытался убедить его, что это ужасно, это отвратительно, это мерзко, это гадко, это неправильно, Зоро остался ночевать не просто в одной квартире с мужчиной, но и в одной комнате. В одной кровати. Дофламинго ни к чему не принуждал, наоборот, говорил, что он слишком пьян, что ему стоит проспаться и даже принёс ему стакан воды с таблетками, чтоб облегчить головную боль. Головная боль и правда прошла, забрав с собой остатки усталости и затуманивая разум ещё сильнее. Но это обычная реакция организма на алкоголь, на последствия алкоголя, так ведь? Зоро стал всё чаще задерживаться на работе, на которой периодически и вовсе не появлялся, стал всё чаще уходить на ночь из дома, оставляя Усоппа наедине с неправдоподобной ложью, на которую Зоро плевать хотел, с руганью, с обидами, со слезами на глазах от очередного грубого «хватит следить за мной, будто ты моя мать!», брошенного в сторону парня. Плевать. Просто плевать на всё это. И на Усоппа тоже. Зоро не просил его постоянно написывать, спрашивать, когда он вернётся, а уж тем более звонить, чтоб рассказать как он волнуется. Ему это было не нужно. Всё, в чём Зоро действительно нуждался, — Дофламинго. Его взгляд из-под красных линз, его голос, его руки, его прикосновения, его любовь. Такая сладкая, такая опьяняющая, такая живая. Он был потрясающим, он был внимательным и очень заботливым. Всегда оплачивал такси или забирал его лично, всегда скидывал Зоро деньги, говоря, чтоб тот себе ни в чём не отказывал и заодно «радовал своего парня», всегда интересовался какой алкоголь Зоро желает, если вообще хочет выпить, расспрашивал о семье, о его увлечениях, о том, что парня тревожит. Он выслушивал, он успокаивал, он подливал ещё водки в стакан и нежно обнимал. Он подсадил Зоро на дурь. Но это было не специально, Зоро сам решился попробовать, а Дофламинго вовсе не предлагал ему косяк каждый раз, когда сам курил, и не показывал, насколько ему хорошо от эффекта и что нет никаких последствий, которые бывают от алкоголя. И Зоро понравилось. В этом правда не было ничего страшного, это же не наркотик, а обычная высушенная трава, которую очень многие курят, даже его дорогой друг Ло, а некоторые вообще как лекарство используют. Он мог бросить в любой момент. Но этот момент не наступал, пока рядом был Дофламинго, в его присутствии ни от чего отказываться не хотелось. Почти ни от чего. — Доф, нет. — Почему? — Я не буду принимать эту дрянь. — Почему? — Блять, ты издеваешься? Дофламинго баловался не только лёгкой дурью, но и серьёзной синтетикой, о которой знал подозрительно много. Это вскрывается случайно, они были оба пьяные и хотели завершить прекрасную ночь подобающе, но вместо ожидаемой самокрутки Дофламинго достал из ящика прикроватной тумбочки картонку с каким-то забавным рисунком и, долго не думая, закинул одну таблетку в рот, а после протянул вторую Зоро. Страх. Первое, что почувствовал Зоро, смотря на открывшуюся ему картину, — дикий страх. И непонятно от чего именно он был, то ли из-за беспомощности ситуации, где он почти голый лежит в чужой кровати в квартире на окраине города и вариантов куда сбежать особо нет, то ли от непонимания, что будет дальше и как может вести себя человек под действием чего-то тяжёлого, то ли от осознания, что тот самый осадок в глубине души, что появился ещё при их первой встрече, не просто так образовался и пытался бить тревогу, то ли от всего и сразу. Но Дофламинго же хороший, правда? Когда Зоро отказался в первый раз, он лишь качнул головой и убрал блистер обратно, не желая развивать эту тему дальше, отвечая на вопросы коротко и односложно. Он не стал принуждать Зоро употреблять, не стал применять силу, не стал использовать состояние парня против него же самого… Тогда не стал. Тонкие пальцы грубо обхватывают чужой подбородок и надавливают на челюсть так, чтоб Зоро приоткрыл рот, куда тут же летит таблетка, а после сжимают, не давая растерянному парню её выплюнуть. Он мёртвой хваткой прижат к стене, а все пути для отступления перекрыты мужчиной, чей взгляд невозможно увидеть сквозь красные очки, но можно почувствовать неприятную дрожь по телу от него. Прошло два дня с того момента, как Зоро узнал. И эти два дня Дофламинго абсолютно не выходил на связь, не отвечал на его сообщения, отклонял звонки. А сегодня вечером кинул сообщение с номером машины, что должна заехать за парнем, и «Поговорим». Это кажется подозрительным, но интерес сильнее, да и от игры в молчанку Зоро уже устал, ему не нравилось, когда его игнорируют, не нравилось, что он все два дня провёл в постоянных размышлениях, не нравилось, что гадкий осадок заполонил собой все внутренности, крича о том, что Зоро стоит заблокировать его и больше никогда не видеться, что он опасен, и пусть прямой угрозы от Дофламинго не исходит, но хватка фантомных рук становится всё ближе к шее, намекая, что это не к добру. И лучше бы эти руки были и дальше фантомными. Страх заполняет собой всё тело, когда Зоро чувствует, как таблетка начинает таять во рту, проникая в организм вместе со слюной, а хватка на челюсти не ослабевает. Они стоят в узком коридорчике, разделяющим бар и танцпол от подсобных помещений и уборных, скрытом от посторонних глаз. Зоро кажется, что человек перед ним кто-то другой. Кто-то чужой, кто-то плохой, кто-то злой, кто-то не Дофламинго. Кто угодно, но не обходительный и внимательный Дофламинго, о котором даже вечно хмурый Ло отзывался с улыбкой, говоря, что его дядя замечательный человек и… — Эй-й-й-й, Доффи… Сердце пропускает удар, когда из-за спины Дофламинго доносится чужой голос. Мужчина медленно убирает руку с шеи Зоро, разворачиваясь к незнакомцу с улыбкой. Он что-то говорит ему, а после уходит, оставляя Зоро одного. И это идеальный шанс, чтобы уйти отсюда, но температура тела становится выше, ноги едва ли держат, от чего парню приходится вновь прижаться к стене за собой, по которой он медленно стекает вниз. Эффект от наркотика? Он действует слишком быстро, Зоро не хочет верить, что это именно он, но других идей нет. Телефон в кармане раздражающе вибрирует, вынуждая заёрзать на месте и отклониться в бок, чтоб достать его. Глаза не хотят фокусироваться на расплывающихся буквах, прыгающих почти что в ритм музыке, но сила воли делает своё дело и Зоро нажимает на уведомление, непослушными пальцами вводя несколько раз неправильно пароль. Сообщение от Ло. «Ты где?» «Ответь» «Я сейчас с Кора-саном, он сказал, что не общался с тобой» «Зоро?» Кора-сан? Кора-сан, Кора-сан, Коразон… Что-то знакомое, но Зоро не может вспомнить, где слышал это имя раньше, а главное — от кого. Возможно от Ло в одном из разговоров, но мысли не хотят выстраиваться в логическую цепочку, а пальцы уже печатают мольбу о помощи. «твой дядч» «он двл мне что-тл» «ог пртнимаеь» «ты зеал?» Зоро оглядывается через плечо на всё ещё пустующий коридор ровно в тот момент, когда на телефон приходит новое уведомление, а сверху появляется надпись «входящий вызов». Из динамика слышится встревоженный голос друга: — Где ты? Зоро? — Ло слышит доносящиеся по другую сторону телефона басы и ему это не нравится. — Где ты сейчас находишься? — Твой дядя… Доф… Он ушёл с кем-то… Око… Забери меня, — Зоро старается приложить все усилия, чтоб говорить как можно внятнее, но язык не хочет его слушаться, так же как и голова слышать то, что ему говорят по ту сторону динамика телефона. — Блять. Уходи оттуда быстро. Ты в «Оке»? Я скоро буду. Только уходи, — слабое шуршание, говорящее о том, что Ло быстро собирается и неразборчиво что-то говорит, адресованное явно не Зоро. — Но… Твой дя… — Это не мой дядя! Росинант сейчас со мной! Просто уходи оттуда. Мы скоро будем. Зоро ничего не понимает, сознание рождает миллиарды вопросов, что тут же растворяются в ядовитой синей дымке, вырисовывающей абстрактные картинки в голове, не позволяя ухватиться за себя как за единственный возможный спасательный круг. Почему он соврал? Кто он на самом деле? Что ему нужно от Зоро? Где он сейчас? А главное — вернётся ли он за ним? Нужно уйти отсюда. Внутренний голос вопит как не в себя, настолько громко, что барабанные перепонки Зоро вот-вот лопнут и ядовитая кровь польётся из его ушей ручьями, заполняющими этот клуб и утаскивающими на самое дно, где никому из здесь находящихся не будет даровано спасение, как жителям Содома и Гоморры, испепелённых гневом Всевышнего за их бесчисленные непростительные грехи. Звонок обрывается, а телефон падает из рук на покрытой плиткой пол, от чего по экрану расплывается внушительная трещина, когда Зоро осознаёт последние сказанные слова Ло. Это не его дядя.

***

Медлить больше нельзя. Зоро резко хватается пальцами за плечи Дофламинго и тянет на себя, оставляя на раздумья и колебания ровно ноль секунд, со всей силой, которая ему только подвластна сейчас в невменяемом состоянии, впивается зубами в нежную загорелую кожу шеи, покрытую синеватыми пятнами засосов, что оставил он сам несколько дней назад, когда всё было хорошо. Когда казалось, что всё было хорошо.

***

Ему чудом удаётся дойти до туалета, опираясь на стену, пока пальцы пытаются найти Ло в списке контактов. Зоро нажимает на вызов, тревожно оглядываясь через плечо на дверь закрытого женского туалета. Уже плевать, куда он зашёл, главное, что теперь появляется хотя бы призрачное ощущение безопасности. — Кто такой Дофламинго? — первое, что мямлит Зоро, когда гудки прерываются. — Ты всё ещё там? — музыка настолько громкая, что отчётливо слышна даже за закрытой дверью. — Я же сказал, убирайся оттуда живо! — Кто. Такой. Дофламинго? — чеканит Зоро, опираясь одной рукой на хлипкую некогда белую раковину с отбитым краем. Сил стоять нет, голова раскалывается на миллиарды крупиц, что могли бы сиять на стенах и потолке этой уборной, будь Зоро не человеком, а какой-нибудь хлопушкой или бомбой, взорвавшейся от переизбытка эмоций. Из динамика слышится сбивчивый быстрый ответ от которого ноги подкашиваются окончательно и Зоро как тряпичная кукла падает на пол, больно ударяясь коленами о плитку, но физическая боль — последняя вещь, которая может сейчас волновать. Звук ударов собственного сердца, готового выпрыгнуть из груди в любой момент и забрызгать ржавчиной помещение, заглушает всю музыку и весь гомон в голове, оставляя вместо них лишь белый шум с пробелами осознания услышанного. Дофламинго — родной дядя Ло, но вся семья от него отказалась. «Drinkin eye» принадлежит Дофламинго. Дофламинго психически больной человек, девять лет назад ему диагностировали биполярное аффективное расстройство Дофламинго был дважды судим: первый раз около семнадцати лет назад за убийство совершенное с особой жестокостью сопряженное с насильственными действиями сексуального характера, второй раз восемь лет назад за незаконные сбыт и распространение наркотических средств. А сейчас должен отбывать свой третий срок за тяжкие телесные. Но почему он тогда здесь? Почему не в тюрьме, почему он спокойно передвигается по улицам, пьёт в клубе, почему он был на той вечеринке в коттедже, как оказалось, Росинанта? Ло должен быть уже где-то рядом, а Зоро должен как можно скорее убираться отсюда. Он потерял слишком много времени и понял это лишь сейчас, когда с трудом смог подняться на ноги, пытаясь сфокусироваться на том, что видит перед собой. И едва ли ему удаётся сделать шаг вперёд, как дверь в помещение распахивается с громким ударом о стену, по плитке растекается новая трещина, до безумия похожая на трещину где-то в глубине грудной клетки, а до боли знакомый голос ядовито шипит: — Нашёл!

***

Неприятный обезумевший крик разрезает пространство, а кулак инстинктивно летит в челюсть, с хрустом разворачивая голову в бок. Зоро задыхается, отплевываясь кровью и куском плоти, отодранному в приступе аффекта. Красная жижа льётся прямо на его лицо, пачкает когда-то белую футболку, затекает под неё, охватывая ключицы и плечи, и остаётся на них сгустками слизи. Дофламинго не останавливается ни на секунду, он продолжает трахать полубессознательное тело под собой, игнорируя растекающуюся боль вперемешку с кровью, что заполняет собой всё больше и больше грязного пола уборной этого блядского клуба, продолжает бить Зоро по лицу, с каждым новым ударом становясь лишь свирепей, и не оставляя ему даже надежды на то, что этот ужас закончится раньше, чем один из них умрёт.

***

— Эй, зубастик! Нежный весёлый голос доносится откуда-то сверху и мальчик запрокидывает голову, пытаясь найти его источник. И находит — девочка сидит на самой высокой ветви дерева и громко смеётся, наблюдая за растерянным братом. — Я выиграла! Я выиграла! — она радостно качает ногами, а затем победно показывает язык, дразнясь. — Так нечестно! Ты опять залезла на дерево! — мальчик недовольно топает, сложив руки на груди. Сестрёнка обожала играть в прятки и обожала то, что почти всегда выходила из них победительницей, ведь могла залезть в такие места, что её и отряд сыщиков не нашёл бы, что уж говорить про семилетнего брата. Девочка осторожно ставит одну ногу на ветку под собой, хватаясь за другую руками и начинает слезать, как она делала уже миллионы раз, но сейчас что-то идёт не так и ветка под её ступнёй с хрустом ломается, и тело летит вниз, не успев среагировать. Падать высоко, настолько высоко, что она наверняка бы что-то себе сломала, девочка закрывает глаза от ужаса и кричит, готовясь к неприятному приземлению, но вместо травы под собой ощущает руки брата, что вовремя успевает её схватить. Они вместе падают на землю и, встретившись взглядами, заливаются громким смехом. Розовые волосы лезут в лицо мальчику, от чего он сразу начинает отплевываться, вспоминая, что стоит поругаться на сестрёнку, он же, как-никак, любящий и заботливый брат. — А если бы ты что-то себе сломала?! Дурочка! — Да ладно, зубастик! — девочка смеётся и закрывается пальцами в вечно непослушные зелёные пряди. Когда мальчик только появился в их семье, он был достаточно замкнут и агрессивен, особенно, если неусидчивая сестрёнка опять начинала к нему лезть с расспросами и желанием поиграть, и один раз он даже укусил её за это. Потом, конечно, много извинялся, увидев, что девочка расплакалась от такой жестокости, но она быстро успокоилась и простила мальчика, с условием, что он обязан теперь поиграть с ней. С того момента их отношения стали гораздо ближе и гораздо лучше, а вот прозвище «зубастик» прижилось ещё на долгие годы. — Ты же меня поймал! Всё хорошо, зубастик! Зубастик?.. Зубастик?!.. Зубастик! Веки весят, кажется, тонну. В голове стоит дикий гул от которого все окружающие звуки приглушены раз в двести, словно он под водой. Зоро с трудом удаётся приоткрыть глаза, мир кажется ему тёмным, а из-под ресниц виднеются красно-синие мигающие огни. — Зубастик! Голос становится чётче, где-то совсем рядом. — Зубастик, ты здесь! Его неожиданно сильно обнимают, от чего ребра находятся на грани того, чтоб сломаться, дикой болью отдаваясь по всему телу. Зоро шипит и чувствует, как хватка ослабевает, а рядом кто-то испуганно лепечет «Ой, прости-прости-прости!». Проходит ещё несколько секунд, а по ощущениям — часов, прежде чем ему удаётся полностью открыть глаза, натыкаясь на взволнованный заплаканный взгляд Пероны. Его голова лежит на коленях сестры, а сами они, по всей видимости, находятся на улице. В подтверждение этому на Зоро падает капля воды. Затем ещё одна, и ещё. Начинается дождь? — Ведьмочка… — голос хрипит и срывается. Горло пересохло, во рту расположилась целая пустыня, а пить хочется невозможно сильно, но говорить сложно не только из-за этого. Челюсть, кажется, опухла, и всё лицо невыносимо болит. — Перона… — Зоро сипит, пытаясь вспомнить, что произошло, где он сейчас находится. — Не двигайся! — девушка лёгким жестом останавливает его попытку подняться, и Зоро даже благодарен за это, ведь теперь он понимает, что болит не только лицо, а всё тело, и болит слишком сильно, чтоб двинуться хоть на мгновение. — Что… Что случилось?.. Откуда-то сбоку доносятся два мужских голоса, в одном из которых он узнаёт Ло. Ло тоже здесь? И почему рядом с ним находится мужчина в форме, почему рядом стоит несколько полицейских машин? — Усопп не отвечал и Ло позвонил мне. Тебе повезло, что я ещё в городе была! Придурок! Зоро, ты такой придурок! — по щекам Пероны заново начинают катиться слёзы, она игнорирует вопрос брата, и он не в силах осуждать её за это, девушка всегда была эмоциональной, особенно, когда дело касалось её близких людей. Особенно, если эти близкие люди попадали в неприятности. Особенно, если этих близких людей чуть не убили в каком-то притоне на окраине города. — Я написала Усоппу, он скоро должен приехать. Но блять, Зоро! Почему ты не сказал ему куда едешь? Почему не сказал мне?! Почему ты такой глупый?! Придурок! — Знаю я… Не кричи так, — Зоро пихает её кулаком в бок, чувствуя неприятное жжение в руке. — А где… — произнести его имя слишком сложно, слишком страшно. Кажется, что если он скажет это вслух, то мужчина сразу же окажется рядом, чтоб закончить начатое. Перона понимает брата. Понимает и хочет побить за то, что он такой наивный дурак, ещё и упрекал её в наивности и «детском поведении»! Придурок! Связался с чёрт знает кем, от всех это скрывал, один Ло знал, что Зоро общается с Дофламинго. Да даже не с Дофламинго, а с «его дядей», которым считал Росинанта! Счастье, что у них случайно завязался разговор о Зоро и вся правда стала постепенно всплывать! Перона хотела бы злиться на Ло, но не могла, ведь по-настоящему виноватой чувствовала только себя. Это ведь она познакомила их на каком-то семейном празднике, куда сестра Ло пригласила свою девушку, а Перона, решив, что это отличная возможность, прихватила с собой Зоро. Людей много не бывает, да и вместе они уже достаточно долгое время, чтоб наконец-то познакомить любимого братца с любимой избранницей. Но кто же знал, что в дальнейшем Ло и Зоро станут ближе, Ло поможет Зоро устроиться на работу, а потом пригласит на день рождения и… — Не знаю… — девушка стыдливо отводит глаза в сторону, смахивая скопившиеся на ресницах слезинки. — Когда я приехала, то увидела только перепачканного в крови Ло с разбитой губой. Это он оттащил его от тебя, а потом… Не знаю, правда. Он куда-то сбежал, Траффи сейчас даёт показания или что-то такое, я не разбиралась, только вызвала скорую, она… Она скоро должна приехать… И… — голос дрожит, Перона шмыгает носом и мнётся, решаясь, стоит ли говорить то, что она узнала, пока мчалась в такси. — Зубастик… Она боится. Боится, что следующие слова могут полностью разбить её брата, добить сломленного парня окончательно, но и скрывать это кажется неправильным, хотя, кого уже волнуют эти «правильно» и «неправильно»? Случилось слишком много неправильного, настолько, что все возможные границы давным-давно были стёрты начисто. — Я… Я люблю тебя, зубастик… Перона склоняется над Зоро и утыкается в его плечо лбом, слабо обнимая, чтоб не причинить вреда, а по лицу начинают катиться слёзы с ещё большей силой, разрывая душу и сердце на сотни мелких кусочков. Как бы её потом не мучила совесть, как бы ей больно от осознания какую тайну ей придётся хранить, она не может. Не может вывалить на брата эту информацию и оставить один на один жить с таким грузом на плечах. Просто не может сказать этого. Просто не может сказать, что Донкихот Дофламинго был тем человеком, что убил Ророноа Теру семнадцать лет назад.