Та, кем ты никогда не будешь

Она сидела в чужом белом медицинском халате и плакала. Никто не видел ее слез, потому что они были ее и только ее. Она не знала, если бы хотела показать их миру или скрыть их за чужой улыбкой, которая кажется такой пустой на ее лице.   Она глядела на накрытый стол за чужими спинами. Мужские спины, все тоже в том же докторском белом, сидели прямыми колоннами, держащими потолок оттого, чтоб он не свалился на нее и на ту, в чьи глаза она смотрела. У той, кому она всегда смотрела в глаза были белые волосы, серые глаза и тонкие губы. Сейчас она улыбалась. Ей казалось, что та, которой она всегда смотрела в глаза, не умея отвести взгляда, была красивой. Ей казалось, что та себя красивой не считает. Она все время жаловалась. На волосы, которые пришлось обрезать, когда она неудачно попыталась покрасить их в рыжий. На глаза, которые с линзами выглядели безумно странно, отчего она даже отпрянула, схватилась за щеку и долго их разглядывала. Та, чьи серые, серебряные, горящие глаза преследовали ее везде, так и не поменяла свою внешность, и она осталась довольна. Пока довольство не сменилось тоской, тоска не сменилась гневом, а гнев не сменился отчаянием.   Сероглазая была нейрохирургом. Будь у нее собственные губы, каждый раз, когда она бы ее видела, хотя и видела она ее постоянно, то они бы складывались в «ооо», в восторг, в восхваления, в тонкую напряженную линию. На белом халате, который та часто носила появлялись пятна. От кофе, от мазей, от жира и даже от крови. Она успевала заметить их лишь мельком, когда сероглазая опускала глаза и ей приходилась ловить ее взгляд, заостренный на грязных ботинках, которые она стягивала в прихожей. Ей бы хотелось собственные пятна. Те же пятна, после которых чужая улыбка сияла с двойной силой. Пятна от помады, смазанная тушь, синяки под глазами, даже морщины. Серые глаза. Собственные глаза, которых она не имела.   Мужчины-хирурги обмениваются с сероглазой формулами, шутками, новостями, кусочки которых она даже слышит, безмолвно прыгая в чужие губы, немного восторженно, безумно повторяя за сероглазой все. Она не понимает их полностью, но улавливает суть. Она никогда не поймет их полностью, она точно знает, но иногда ей так хочется помечтать, вообразить, что она сама произносит их и знает, почему один элемент реагирует определенным образом, почему нового президента сместили, и что такого смешного в Иванове.   – Клара! – окликает сероглазую один из мужчин, и она сразу же к нему поворачивается, в ту же секунду, как и сама Клара. Клара. Ей даже нравится это имя, она хотела бы его себе. Оно для нее серебрится, отдает синим небом, кажется сладостью на языке, даже слишком приторной, даже слишком сильной, но ей именно это и надо. Ей надо съесть тот эклер, от которого Клара скоро будет отплевываться, ей надо увидеть небо, такое же синее, как на картинках в телефоне, и какое она иногда видит из окна, ловит самый крохотный краешек, непохожий ни на что иное. Она разбирается в цветах, она видит каждую маленькую разницу в его тоне, каждый перелив. Она умеет лишь это, и иногда ей даже этого достаточно. Она рассматривает Клару, как божественное произведение искусства, как картину маслом, как тонкую мраморную скульптуру, которую совершенствовали годами. У нее нет других, с кем она могла бы сравнить. Лишь Клара, ее лучшее изваяние, ее собственная работа, к которой она не приложила руки. Смотря на нее, ее заполняет иррациональная гордость, у нее щемит сердце, она чувствует слезы, застывшие, которым никогда не будет суждено пролиться. Смотря на нее, ее сковывает ужас, ей перекрывает дыхание, она чувствует слезы, прилипшие к чужим счастливым глазам. Клара проводит рукой по щекам, хмурится. Щеки сухие. Когда-то она узнала, что иногда Клара будто хочет плакать, хотя жизнь ее прекрасна. Когда-то она поняла, что отравляет Кларе жизнь. Когда-то это разбило ей сердце, но она попыталась радоваться. Быть счастливой со скованными руками и ногами. Глядеть на чужую улыбку и чувствовать ее на собственном лице, и понимать ее. Когда-то она сдалась и больше не пыталась.   Когда-то Клара пришла домой пьяная. Стекшая по щекам тушь и размазанные тени. Дрожь в ногах и отчаянная ухмылка на губах. Каблуки полетели в зеркало. Она расцарапала ими поверхность, оставила на зеркале толстые шрамы, выбила из зеркала кусочки, накапала на них солью и металлом. Она хотела протянуть Кларе руку, но не могла. Она хотела радоваться, ведь это должно сделать Клару счастливее, но не могла. Она хотела бы сама стать пьяной и сама разбиться, но не имела права. Она болела, кровоточила, текла и билась. И ничего не могла с этим сделать. А Клара все била и била, и билась и билась, и терла лицо рукой в бархатной перчатке. Только потом она узнала, что вечер у Клары тогда прошел отлично.   Больше Клара не пила. Даже сейчас, сидя среди коллег, она не притрагивается к стакану с красным вином. Зал набит звуками, запертыми в комнате форточкой, отчего они сливаются, ломаются, крошатся и собираются обратно в непонятное месиво, где части меняются местами, слова не имеют значения, а оскорбления и жалобы путаются с шуткой.   Ей давит на уши, но она не может их прикрыть. Широко открытые глаза болят, чужие руки крепко вцепились в стол и не собираются его отпускать. Клара громко отодвигает стул. Стул скрипит, да так, что на секунду все оборачиваются к ней. Она пристально на нее глядит, видит, как черное блестящее платье гнется, она видит каждую неслаженность. Платье, на самом-то деле, не черное, оно темно-синее. Клара, которая будто всегда спрашивает у нее совета, выглядит в нем потрясающе. Клара будто бы улыбается ей, перед тем как выйти. Теперь же, проходя мимо, она даже не бросает на нее взгляда, лишь быстро шагает прочь. Они снова встречаются в прихожей, Клара снова на нее не кидает даже одного единственного взгляда. Ей кажется, что она обделена. Ведь ей не достается ничего, кроме чужого внимания.   Дома Клара сразу идет в ванную, брызгает в себя водой, смывает макияж, трет лицо до красноты и долго-долго глядит в зеркало. На ее лице играет улыбка. Она с грустью понимает, что улыбка Клары на ее губах вновь кажется ей пустой, а она не может чувствовать ничего, кроме отчаяния, отчаяния, отчаяния…   Клара уходит. Она уходит в гостиную, ставит мольберт напротив шкафа, берет в руки самую широкую кисть и красит полотно резкими мазками, бив кистью словно кнутом.   Ей видно небо. Оно темное-темное, только облака светлее, хоть и совсем чуть-чуть. Они выкрашены луной, расплескивающей свой свет на всех желающих. Клара проводит по холсту то синим, то черным, то кислотно-зеленым, то кровавым-коричневым. Потом она останавливается, глядит на получившееся полотно. Проводит кистью так, что все цвета смешиваются и получается грязь. Она хмурится. Клара хмурится в концентрации, а она хмурится в отвращении. Цвета ужасны. Грязь ужасней цветов. А Клара все бьет и бьет холст, все пытает его, лижет кистью, мажет…   Она останавливается и отходит. За окном проезжает то ли полиция, то ли скорая помощь, сирена бьет в уши, но Клара даже не шелохнется.   – Каша, да? – спрашивает она в пустоту, в темень тускло освещенной щедрой луной комнаты. Она кивает, когда кивает и Клара.   – Я не знаю, как это исправить, – говорит Клара тихо, крутя в пальцах кисть, прикусив губу.   – У меня не получится, – говорит она с ниточкой боли в голосе, тихо и хрипло. Боль вьется, вьется и иголкой пронизывает всю комнату, залетает в каждую дырочку, в каждый укромный уголок. А потом нить распадается на волокна, и вот в комнате уже не паутина, а густой туман.   Клара поворачивается к зеркалу.   – А ты что скажешь? – будто спрашивает ее она. Потом она будто ей улыбается.   – Фигня, да? – будто спрашивает Клара снова. Но она не может ответить: губы сомкнулись в улыбке Клары, и ей нечего ей сказать. Она хотела бы ее поддержать, но она не любит врать. Она не может врать, не умеет.   Клара продолжает улыбаться, когда выходит из комнаты. Дальше она пойдет к себе, она знает. Она знает и чертовски этого боится. Будь ее воля, она схватила ее за руку и остановила бы. Оставила ее на всю жизнь в гостиной, в ванной, в прихожей. Потому что в комнате Клары нет зеркала. А отражение без зеркала не имеет ничего. Только все те же застывшие на ресницах слезы, застывшие в застывшем пустом мире меж зеркал.